Слово «закон» стоит на обложке этой книги и потом встречается чуть ли не на каждой странице.

Но все ли знают, что такое закон? Все ли знают, откуда он взялся? Для какой цели? Кому служит? И как?

Было время, когда никаких законов вообще не существовало. Даже слова такого не было в языке.

Но люди обходились без законов совсем не потому, что жили в некий «золотой век», как это пытался представить известный французский мыслитель XVIII столетия Жан-Жак Руссо. Все объяснялось гораздо проще.

Эпоха «золотого беззакония» относится к очень далеким временам, когда люди находились еще на самой низшей ступени своего экономического и культурного развития. Вся жизнь их сводилась только к добыче пропитания.

Они охотились и ловили рыбу. Сейчас люди тоже охотятся и ловят рыбу, находя в этом удовольствие. Тогда же все это превращалось в мучение. Орудия, с помощью которых убивали зверя, были самыми примитивными. Нередко зверь одолевал человека. Об охоте в одиночку нельзя было и думать. Люди вынуждены были жить сообща, совместными усилиями обеспечивая себе еду, шалаш, который укрывал от непогоды, огонь, который нужно было поддерживать непрерывно.

Орудия принадлежали всем. Никому и в голову не могло прийти назвать их только своими — что он мог сделать в одиночку, чудак, который вдруг изобрел бы слово «мое»?

Этот век Руссо и назвал «золотым»: людям была чужда жадность, они не стремились урвать кусок чужого, их не одолевали корысть и зависть — они резвились на лоне природы, наслаждаясь свободой.

Над этой идиллической картинкой подтрунивал современник Руссо — великий философ Вольтер: он говорил, что после чтения книг Руссо ему хочется стать на четвереньки и убежать в лес.

Нет, завидовать нашим предкам не приходится: жили они впроголодь и меньше всего ощущали свободу. Они даже не понимали, что это такое.

Законов в первобытном обществе, конечно, не было, но были неписаные правила общежития — обычаи, укоренявшиеся на протяжении многих десятков и сотен лет. Никто не принуждал исполнять их, но они тем не менее строго соблюдались, ибо они были разумны, полезны, необходимы. Сила привычки, уважение к старшим — вот что обеспечивало их действенность.

Но шло время. Орудия труда становились все совершеннее. Люди начали постигать тайны природы. Они научились пахать землю, разводить скот, изготовлять одежду. Они стали добывать продуктов больше, чем было нужно для поддержания жизни всех членов общины. С этими продуктами надо было что-то делать. Люди сообразили, что их можно выгодно обменивать — получать другие продукты у другой общины.

Запасы излишков сосредоточивались в руках верхушки — старейшин, военачальников, жрецов. Появились бедные и богатые. Богатые хотели стать еще богаче. Они захватывали землю, скот, продукты, орудия труда. В междоусобных войнах они больше не убивали пленных, а заставляли работать на себя. Та же участь постигла и бедняков в «своей» общине.

Чтобы удержать и укрепить этот порядок, столь удобный для правящей и богатой «знати», она, эта самая «знать», стала устанавливать правила, выражающие ее волю: не интересы всех, как это было с обычаями первобытного общества, а интересы господствующего меньшинства; не те интересы, что были направлены на добычу равного пропитания для всех, не те, что обеспечивали равную защиту от сил природы, а те, что ограждали богатства и привилегии имущих.

На добровольное исполнение этих правил рассчитывать уже не приходилось. Ведь добровольно исполняется лишь то, что осознано как нужное, целесообразное. Здесь же было нечто прямо противоположное. И естественно, бедняки, пленники, рабы не хотели добровольно исполнять то, что противоречило их интересам. Появилась потребность обеспечить принудительное исполнение навязанных большинству правил, то есть установить ответственность (жестокую ответственность!) за отказ повиноваться предписаниям властителей.

Так родился закон.

С самого начала закон открыто провозгласил классовое неравенство. Раньше месть за обиду была одинаковой, страдал ли старейшина или рядовой член общины: все члены рода воздавали по заслугам обидчику или его близким.

Постепенно кровная месть заменяется выкупом, причем перечень «обид» начинает походить на прейскурант. Вот, к примеру, отрывок из древнейшего русского закона — так называемой «Русской правды»: за убийство «простого» свободного человека плати 40 гривен, за убийство «княжьего мужа» (дружинника) — 80, а за убийство раба — всего лишь 5 гривен его хозяину. Не так уж много — чуть больше, чем за убийство скотины…

Заставить людей исполнять ненавистные законы против своей воли невозможно без специального аппарата принуждения — армии, суда, тюрем, без специальных «охранников», которые принимают меры к обузданию непокорных. Так вместе с законом возникает аппарат принуждения.

Пройдет много тысяч лет, сменятся различные экономические уклады и общественные формации, на смену одному классу придет другой. Но суть закона останется неизменной: государство будет раем для меньшинства, для тех, кто стоит у власти; закон будет добрым к этому самому меньшинству, потому что он будет выражать его желание, его волю. Но для огромного большинства государство останется тюрьмой, а законы, царящие в нем, будут для народа злы и ненавистны.

Нарушение закона вызывает в эксплуататорском обществе вовсе не одинаковую реакцию у всех людей. Конечно, сытые и правящие негодуют: это на их интересы посягнул тот, кто вступил в конфликт с законом. Ну а для бедных и угнетаемых это не всегда так. Преступник порой в их глазах вызывает не гнев, а жалость, сострадание, боль. И действие, которое он совершил, достойно порой вовсе не позора, а восхищения.

Вот несколько хорошо известных примеров.

В 1864 году царский суд подверг жестокому наказанию великого русского писателя-революционера Николая Гавриловича Чернышевского. Он должен был пройти унизительную процедуру так называемой гражданской казни, а затем отправиться в сибирскую каторгу.

Сейчас доподлинно известно, что обвинения против Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца, что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок только для того, чтобы расправиться с одним из честнейших людей России.

Но допустим, что обвинения были справедливыми. Чернышевский обвинялся в том, что он был автором и распространителем пропагандистской листовки-воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедственном положении народа. С точки зрения правителей это было, конечно, тяжким преступлением против власти. И значит, заслуживало наказания и позора. Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попираемых полицейским сапогом это был мужественный поступок, достойный славы.

Вот почему во время гражданской казни, когда жандарм сломал над головой Чернышевского шпагу, на эшафот полетели цветы. И в толпе вместо ропота возмущения, по словам очевидцев, слышались глухие рыдания…

Другой пример — всемирно известное восстание моряков броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчиниться приказам и поднял на мачте красный флаг.

С точки зрения закона это было тягчайшее преступление — нарушение воинской присяги, измена. Почему же тогда многие люди, рискуя жизнью, укрывали потемкинцев, почему вся честная Россия оплакивала судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?

Потому что эти люди не осуждали, а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, считали его не только глубоко нравственным, но и героическим. И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально «мятежники» преступили закон: какое им было дело до закона, защищавшего интересы притеснителей, тогда как потемкинцы выступили в защиту интересов униженного и оскорбленного человека!..

Пример третий. Летом 1917 года Временное правительство издало закон, предусматривавший смертную казнь за отказ воевать с немцами. Этот закон ввели потому, что несправедливая империалистическая война была крайне непопулярна в народе. Народ требовал мира без всяких условий. Солдаты массами покидали окопы и возвращались к своим домам.

Временное же правительство, отражая интересы буржуазии, интересы империалистов, вовсе не собиралось прекращать войну и заключать мир. Выслуживаясь перед своими союзниками, оно призывало к продолжению войны «до победного конца». Но воевать должно было не Временное правительство, не его глава — крикун и позер Керенский, а простые люди в солдатских шинелях. И, чтобы заставить их воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.

Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно, нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал понимание, вызывал сочувствие, желание помочь. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась в тех условиях справедливой только империалистам и их прислужникам. В представлении народных масс она была глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим поделать.

Нетрудно привести и другие примеры — история их знает немало. Но и тех, что приведены, достаточно для того, чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существуют классы с разными интересами, классы, конфликтующие друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло, разная мораль. А закон там только один — тот, что навязан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль большинства и закон, обязательный для большинства, не только не совпадают, а находятся в «состоянии войны».

В нашем государстве нет недружественных классов. Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной группки, а мораль всех и каждого. Лишь к очень немногим государство вынуждено принимать меры принуждения. Но и к этим людям наше общество относится с величайшим терпением, воспитывая в них уважение к закону, внушая им благородный смысл правил нашего общежития и прибегая к наказанию — тем более к суровому наказанию — лишь в качестве крайней меры.

— Не понимаю, для чего столько возятся с этими преступниками? — спросил меня как-то один паренек. — Уговаривают, перевоспитывают… А вот раньше, говорят, вору отрубали руку, и дело с концом. По-моему, это лучше и быстрее…

Быстрее… Тут трудно, конечно, возразить. Но только — лучше ли?

Верно, было такое дело: рубили руки, ноги, головы. Членовредительство и смерть считались «лучшим» наказанием и в незапамятные, и в более близкие нам времена. Пытками, устрашением пытались бороться правители с посягательством на свою власть, на свои богатства да и просто с ослушанием непокорных.

Но там, где знатный вельможа мог откупиться деньгами, бедному и незнатному приходилось класть руку, а то и голову на плаху. В средневековой Франции, по закону короля Генриха IV, за нарушение правил охоты в королевских лесах «благородные» подвергались штрафу, а «неблагородные» — сечению розгами до крови, ссылке на галеры, вечному изгнанию и даже смертной казни. Если чиновник брал взятки, крал государственное имущество, он чаще всего оставался безнаказанным, реже — получал ничтожное наказание. Но за домашнее воровство виновного слугу карали смертью.

Так было не только во Франции в средние века, а под разными широтами и в различные исторические эпохи: у дикарей, где простолюдин платил жизнью, если дерзал пройти по тени, отбрасываемой вождем племени, или закурить трубку от горящего перед ним огня; и в Риме, где карали за недостаточно горячую похвалу талантам императора; и в Европе нового времени, где неповиновение крестьянина какому-нибудь чиновнику рассматривалось уже как «оскорбление величества».

И в древние, и в позднейшие времена делались попытки «теоретически» объяснить такое неравенство перед законом. В древнеиндийском кодексе Ману это, например, «объяснялось» так: «Брамин (жрец) вышел из головы божества, — поэтому он по праву может повелевать остальными; воин, вышедший из руки божества, обязан повиноваться брамину и защищать его, как рука защищает тело и исполняет волю головы; купец, вышедший из кармана божества, обязан поддерживать брамина своей торговлей; судра (рабочий), происходящий из ступни божества, должен служить всем, не думая о награде». А вывод отсюда таков: кража у брамина влечет суровое наказание, брамин же волен брать имущество судры, так как судра вообще не имеет и не может иметь собственности.

Очень ли далеко ушли эти смехотворные «теории», оправдывающие классовое неравенство, от положения, существующего при современном капитализме, положения, которое лучше всего выражено в американской пословице: «Если вы украли булку, вас посадят в тюрьму; если же вы украли железную дорогу, вас выберут в сенат».

Советская власть уничтожила неравенство людей пред законом, она отказалась от чуждых нравственным воззрениям народа идей устрашения, жестокости, мести. Опыт десятков поколений показал, что с преступностью, этим многовековым злом, бессмысленно и несправедливо бороться при помощи свирепых мер наказания, этакой всеобщей рубкой рук — и в прямом, и в переносном смысле.

Наблюдательные люди уже давно заметили, что страх перед жестокой карой не остановил ни одного человека, задумавшего совершить преступление.

Рассказывают такой, например, случай, происшедший почти три столетия назад в Париже. На площади при огромном стечении народа вешали некоего знаменитого вора, прославившегося своими дерзкими кражами. Чиновник, руководивший казнью, перед экзекуцией объявил, что так будет поступлено с каждым, кто пойдет по пути злодея. Когда же казнь свершилась и люди стали расходиться, оказалось, что у многих исчезли кошельки: увлеченные зрелищем казни, они позабыли о своих карманах. Этим и воспользовались сновавшие в толпе ворюги, которых нисколько не смущали ни угрозы королевского чиновника, ни вид эшафота, ни бесславный конец их лихого коллеги.

Если бы с преступностью можно было бороться одними лишь суровыми законами, эту проблему давно бы решили: ведь принять закон — не очень сложное дело. И законы такие принимали, и голов порубили немало, да вот толку от этого не было никакого.

Не надо, конечно, думать, будто наказание вообще не должно быть суровым. Оно может быть и мягким и суровым — лишь бы только было справедливым. Ибо цель его не в том, чтобы «око за око и зуб за зуб». Цель в том, чтобы исправить, перевоспитать человека, показать ему великую силу и красоту труда, научить его исполнять законы, уважать правила социалистического общежития. Но наказание, как сказано в советском законе, «не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

У меня есть хороший знакомый, немолодой уже человек. Сейчас он пенсионер, а до недавнего времени был одним из лучших инженеров прославленного ленинградского завода. Он имеет ордена, медали, грамоты — так высоко отмечен его образцовый и вдохновенный труд.

Когда-то, лет сорок назад, он был тоже довольно известен. Только знали его совсем другие люди, и «слава» его тоже была совсем другой. Он был злостным преступником, грабителем, вожаком воровской шайки.

Его поймали. И сделали все, чтобы вернуть на честный путь, а не расправиться, не отомстить за те немалые беды, которые он принес.

Этот человек не за страх, а за совесть трудился на строительстве Беломорско-Балтийского канала, а потом канала Москва — Волга. Он был одним из тех, кому писал Горький: «Вашей работой вы хороните проклятое прошлое, — всей душой желаю вам поскорее пережить настоящее и сохранить силы ваши для строительства будущего — будущего, когда вы, свободные, познавшие великое значение социалистического труда, примете участие в деле дальнейшего украшения и обогащения вашей родины».

Тот, о ком я рассказываю, как и многие-многие его товарищи, сохранил силы, потому что познал радость труда, осознал мерзость своего преступного ремесла и навсегда похоронил «проклятое прошлое». Неужели было бы лучше отрубить у него руку?

Жестокость — плохое лекарство. Есть совсем другое снадобье — оно и целебнее и важнее. Его зовут Любимым Делом.

Любимое Дело — великий лекарь. Оно излечивает горе, врачует физические и душевные раны, предотвращает от многих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.

Не зарегистрировано, кажется, ни одного случая, чтобы увлеченный полезным делом человек стал грабить или хулиганить. Напротив, попавшие на скамью подсудимых, как правило, бездельники, лодыри, лентяи…

А если заинтересовать человека, найти ему дело по душе?

Жил-был парень по имени Константин. В свои семнадцать лет он умудрился иметь уже три судимости. Отбывал сроки, его отпускали, но он и не думал рвать со своим прошлым. Отпуская Константина в третий раз, начальник колонии спросил:

— Когда тебя снова ждать: через неделю или через месяц?

Прошла неделя, и месяц, и год — этого парня начальник колонии больше не дождется (чему он, конечно, очень рад). Не дождется, потому что в Челябинске родилась благородная идея: брать шефство над «споткнувшимися», чтобы помочь им вернуться к честной жизни. Шефы встретили Константина буквально у ворот колонии. Это были его сверстники: старшеклассники, рабочие, студенты. Они не напускали на себя ложной солидности, не разговаривали с ним менторским тоном. Они вели себя как товарищи. Провели его по цехам, сказали: «Смотри, выбирай — может, что-то понравится. А не понравится, подберем другое…»

Ему ничего не понравилось. Зато однажды, проходя с Константином по двору, ребята заметили, с каким восхищением наблюдает он за работой верхолазов — рядом строилось многоэтажное здание. И судьба Константина была решена: он стал строителем-верхолазом. С прошлым было покончено навсегда.

Или другой случай. На киностудию пришел наниматься паренек. Он просил дать ему какую угодно работу. Но в отделе кадров посмотрели его документы, увидели, что он вернулся из заключения, и отказали.

Очевидцем этого разговора случайно оказался кинорежиссер, человек не только большого таланта, но и большой души. Он посоветовал пареньку оставить документы и зайти дня через два. А сам по телефону связался с колонией, где паренек отбывал наказание, и попросил подробно рассказать о нем.

Режиссер вскоре отправлялся на Север, в опасную, но увлекательную экспедицию — снимать документальный фильм. Он добился, чтобы «подозрительного субъекта» включили в съемочную группу.

Бывший карманный вор оказался не только сметливым и дисциплинированным учеником, не только преданным порученному делу и влюбленным в него, но и мужественным человеком: одному из участников экспедиции, провалившемуся под лед вместе с тяжелой аппаратурой, он спас жизнь.

Гуманизм закона велик, но, конечно, не беспределен. Тот, кто совершает тягчайшие преступления, тот, кто, будучи прощенным, испытав снисходительность и мягкосердечие общества, не желает взяться за ум, пусть не взывает к гуманности. Ибо гуманным надо быть не только к преступнику, но и к его жертве.

Зато каждый, кто искренне осознал ошибку, кто желает ее исправить, кто хочет всегда быть в ладах с законом, может рассчитывать на доброту, на ту веру в человека, без которой нельзя себе представить социалистический строй.