Наконец, она встала с постели, усталая и печальная, и стала одеваться, по своему обыкновению, весьма тщательно и в то же время беспорядочно. Различные части костюма, по ее мнению, не имели между собою ничего общего. Она выбирала каждую из них отдельно, потому что ей нравился цвет или форма, но никогда не заботилась о впечатлении, которое они могут произвести вместе; фатальное заблуждение женщин, которые потеряли смелость и даже инстинктивное желание смотреться в зеркало и, увидев на улице зеркальное окно, отворачивают голову.

 Окончив туалет, она вышла. От улицы святой Анны, на которой она жила, до улицы Эшель путь не долог, но она пришла разбитая от усталости. Каждый шаг стоил ей усилий, и она должна была думать о том, чтобы делать шаг за шагом. Чувство жжение и тяжести парализовало ее колени; ей казалось, что она падает, что у нее подкашиваются ноги. Приближался конец января; был светлый зимний день, холодный и сухой, и тем не менее пот струился по ее лбу. Придя к Снайдеру, она опустилась в кресло, задыхаясь, как загнанный зверь.

 Ей вдруг сделалось жарко. В комнате ярко пылал камин. Она глядела на белый блеск раскаленных угольев, и томительная слабость овладела ею.

 -- Я устала, -- произнесла она, -- простите, я устала.

 -- В прошлый раз вы так скоро убежали. -- сказал молодой человек, -- Почему? Скажите, почему? Вы как будто спасались от меня.

 -- Я устала, -- повторила она,-- смертельно устала. Вот, в свертке ваши бумаги.

 -- Вы, может быть, больны, милая мисс Анда, тихо произнес Снайдер, -- больны и нуждаетесь в уходе друзей.

 -- Друзей, -- медленно произнесла она, -- у меня нет друзей. Было бы ужасно, если бы я захворала. Мне дорога только -- в больницу. Я одна, совсем одна... О, как здесь жарко. Откройте окно.

 Молодой человек странно улыбался и вместо того, чтобы открыть окно, опустил шторы.

 -- Но я ваш друг, -- сказал он, -- вы отлично знаете, что я ваш друг. И весьма, весьма люблю вас. Почему вы делаете вид, что этого не замечаете? Вы неискренни, вы большая притворщица.

 Он взял ее обе руки и сжал их, нежно лаская ладони.

 Аманде показалось, что в комнате стало еще жарче, что она задыхается. "Вот, вот упаду в обморок", подумала она. "Нужно подняться, а я лишаюсь чувств". Она не в силах была встать с места.

 Снайдеру казалось, что все это комедия, в которой каждый из них одинаково играет притворную роль.

 -- Вы теперь отлично видите, что мы близки друг другу, -- продолжал он, -- что нам нечего скрывать друг от друга. Скажите, хотите, чтобы я стал вашим другом, вашим большим другом?

 -- Да, да... -- шептала она, не понимая, задыхаясь, как во сне -- Боже! -- вдруг вскрикнула она, -- умоляю вас, откройте окно. Дайте мне уйти! Дайте уйти!

 Она близко от лица увидела глаза молодого человека и, охваченная великим страхом, закрыла лицо руками. Странная нега овладела ею. Она не чувствовала под собой земли и как бы плыла на облаках. И кто скажет, почему в эту минуту, когда она вся восхищенная как бы ждала откровение тайны, почему жест, на который решился Снайдер, вдруг привел ее в ужас? В своем глубоком и печальном неведении она почувствовала страх и испустила громкий крик инстинктивного возмущение, крик столь правдивый, столь удивленный, столь девственный, что Снайдер, взволнованный, отскочил от нее.

 Обливаясь слезами, потрясенная до глубины души, она устремилась к окнам, чтобы поднять шторы. Но как только она стала на ноги, страх покинул ее, она забыла причину своего смущение и осталась без сил. Коснись он тогда губами ее лба, она упала бы к его ногам, потому что в этот миг она поняла свое сердце: она любила.

 Когда шторы были подняты, мягкий свет зимнего утра радостно залил комнату, и бледное, худое лицо девушки показалось еще бледнее. А молодой человек, помня только что услышанный им крик, глядя на этот свет, чувствуя вокруг себя правду жизни, понял, что он готов был, единственно во имя холодного разврата, совершить чудовищное, непростительное преступление, что он почти уже совершил его, -- и с ним тоже произошла внутренняя перемена.

 -- Простите меня, -- сказал он, -- прошу вас.

 Она устремила на него странно умоляющий взгляд, значение которого он не понял.

 -- Позвольте мне уйти, -- сказала она. И эти слова поразили ее собственный слух. На поверхности ее души звучали слова обыкновенные, в глубине -- сердце ее таяло. Но он, молча, поклонился. Она схватила свой кожаный портфель и убежала.

 Его простить! Разве он нуждался в ее прощении? Боже! Он ее любит. Вот все, что ее невинная душа запомнила, и это открытие было так необычайно, что она несколько времени оставалась как бы оглушенная им -- без всякой мысли. Потом вдруг у нее стало на душе так, как будто она опьянела от солнечного света. И так, она женщина, женщина. Не старая, покрытая ржавчиной, машина для писания. Нет, она такая же, как все эти женщины, проходящие мимо там по улице. О, как мир хорош! Она готова была целовать камни мостовой... Это бледно-голубое небо казалось ей живою лаской. Оно было влюблено в землю, затопляло ее светом, касалось ее, целовало ее.

 Голуби подле Лувра описывали в нем широкие, величавые круги. Нет сомнение, что-то кругом изменилось. Нет, все стало иное. Куда делась ее усталость, слабость, придавленность?.. Она чувствовала себя бесконечно легкой. "Может быть, я хороша собой", думала она. И эта мысль заставила ее смеяться. Как-раз в эту минуту она проходила мимо зеркала и взглянула на себя. "Да, да, я хорошенькая, у меня неправильная красота, но что-то, должно быть, есть в моем лице, так как он меня любит". Тем не менее, легкое сомнение охватило ее. И она прошептала: "Боже, сделай, чтобы это была правда"... После этой молитвы она вполне уверовала в свое счастье. Она хотела очнуться, рассердиться, почувствовать угрызение совести, но не могла. Чувство усталости, которое давило ее в течение многих лет, бесследно рассеялось. И вместе с тем рассеялся ее глухой страх быть одинокой, вечно одинокой. Она жила новой жизнью.

 Обыкновенно, возвращаясь домой, она испытывала великое смущение, когда ей нужно было проходить мимо конторы нотариуса Делонгла, вывеска которой красовалось на дверях. Контора занимала первый этаж здание, выходившего на двор. И каждый раз, поднимаясь в пятый этаж, где находилась ее комната, она испытывала дрожь, едва ступив на лестницу. Клиенты нотариуса, а также его служащие, поднимаясь и спускаясь, пристально оглядывали ее, и она сама себе казалась грузной и смешной. На этот раз она подымалась на лестницу живой, смелой походкой, внутренне подсмеиваясь над прежними страхами старого, глупого ребенка...

 Она весело толкнула дверь, вошла в свою комнату и не узнала ее.

 "Неужели она могла здесь жить? В этой тесной, уродливой, мещанской, грязной конуре? Занавеси на окнах пожелтели, и она их никогда не снимала, чтобы чистить. Мебель, доставшаяся ей от отца, была еще не вовсе плоха. Старинная мебель из лимонного дерева, бывшая в моде при Людовике ХИШ-м. Но ковер был покрыт пятнами, которые разрастались от пыли, и обои давно выцвели. Комната не проветривалась после утреннего туалета. Поистине, неужели она потеряла уважение к себе самой, неужели она стала идиоткой, если могла жить в подобном логовище, не замечая его уродства?"

 Вдруг тревожная мысль мелькнула в ее голове... "Он, верно, думает, что я рассердилась, что больше не приду к нему. И завтра, без сомнения, он сам явится ко мне. Он знает мой адрес. И он увидит все это. Я умру со стыда".

 Быстро она поставила стул к окну, сняла занавеску, вымыла стекла, порылась в комоде и нашла другие занавеси, которые тщательно осмотрела, прежде чем повесить. Комната вдруг повеселела. Но как жаль, что до завтра нельзя успеть переменить обои. Она ограничилась тем, что тщательно стерла пыль со стены, задумывая другие преобразование и давая себе слово убрать комнату, как часовню в честь Девы Марии. Она подметала пол, и поднятая пыль, заставляя ее кашлять, забавляла ее, и чем сильнее она кашляла, тем громче смеялась, повторяя: любит! любит! любит! Она одним толчком переставила комод, передвинула кровать на колесиках, задыхаясь от усталости и восторга.

 "Нужно итти трудиться, зарабатывать хлеб", сказала она вслух, но мысль эта не имела над ней прежней власти. Она не вспомнила, что еще не ела сегодня. И в то время, когда, под влиянием этих слов, в ее воображении смутно обрисовался высокий, круглый зал с блестящими столами, погруженный в серый, мирный полусвет, другой образ вдруг встал перед нею -- более яркий и отчетливый -- образ Андрэ, сидящего и пишущего за одним из столов. Особенно отчетливо видела она его руку, тонкую, нервную, такой яркой белизны, что она, казалось, все освещала вокруг себя... А что если он теперь в библиотеке? Она быстро одела шляпу и бросилась на улицу Ришелье.

 Нет, его там не было. И Готрэ, к которому она не могла не обратиться с робким вопросом, как будто все догадывались о ее тайне, ответил ей, глядя на нее сбоку своими злыми глазами, что Андрэ еще не приходил. Она снова почувствовала смертельную слабость и разбитость во всем теле. Наскоро позавтракав в маленьком ресторане, она почувствовала прилив сил. Она успокаивала себя и стала думать о завтрашнем дне с восторгом, со слезами, которые освежили ее сердце. Завтра он придет к ней, держа в руках букет, кольцо, что-нибудь незначительное и красивое, потому что именно так, по ее убеждению, поступают все влюбленные. Она еще находилась под влиянием счастливого утреннего события, мысль о котором прогоняла все сомнение. Она отправилась в магазин Лувра, купила себе новое платье и много белья и в первый раз в жизни обнаружила хороший вкус. Приказчики бессознательно улыбались ей, как молодой женщине, и давали ей советы, -- до того она вся сияла от радости. "Как люди добры, и как мир прекрасен", думала она вечером, ложась спать. В окно она видела перед собой большой четырехугольник неба, цвета черного бархата, усыпанного дрожащими звездами. И когда она засыпала, ей казалось, что она смутно понимает, что весь этот обширный мир, который она считала столь сложным, с морями, горами, бесконечными реками, со звездами, движущимися в глубине небес,-- в сущности нечто весьма кроткое, простое и нежное, как любовный романс.

 * * *

 На следующее утро она проснулась радостная, прибрала комнату, оделась и стала суетиться, счастливая и взволнованная. Но часы проходили, а он не являлся. Беспокойство ее становилось мучительным. Она не решалась выйти из дома, из страха разминуться с ним. Малейший звук на дворе и лестнице заставлял ее вздрагивать, и она украдкой приотворяла дверь, боясь быть застигнутой врасплох. Но звуки шагов всегда останавливались на первой площадке, у конторы нотариуса. Только один раз кто-то стал подыматься выше, и шаги послышались на второй площадке. Она побледнела, и сердце у нее заныло. Но на третьем этаже шаги замерли. Тогда она заплакала, и пока слезы текли по ее лицу, мысль ее прояснялась.

 Прежде всего возможно, что он теперь в библиотеке. Возможно и то, что он остался дома, не решившись прийти к ней из боязни упреков. Она еще раз сбегает на улицу Ришелье. Библиотечный зал, погруженный в сонную атмосферу, тяжелую, жаркую и сухую, в этот час был почти пуст, и Аманда, оглянувшись, сразу увидела, что его нет. "Следовательно, он дома". Она пошла по направлению к улице Эшель. Среди разных предположений, теснившихся в ее сознании, чувство уверенности исчезало, и на его месте возникало сомнение и опасение быть осмеянной и обманутой. Она пыталась прогнать эту мысль. Впрочем, ее растерянное сознание не в силах было на чем-нибудь прочно сосредоточиться. Она думала об ожидающей ее сцене, о том, как она простит его, о радости этого прощение, и вдруг снова ее охватывало сомнение: не было ли все происшедшее жестокой с его стороны игрой? И сердце ее опять сжималось и ныло.

 Перед дверью Снайдера ее охватило желание бежать. Наконец, она позвонила, и он открыл ей дверь.

 И, едва взглянув на него, она сразу забыла все свои опасение, забыла роль, которую должна была играть, и сцену, которая ее ожидала. Безпредельная, мечтательная любовь, за одни сутки распустившаяся в несчастном сердце жалкой старой девушки, страдавшей неведением всего, что касается жизни и отношений между полами, -- в этом сердце безумном и детски-чистом, в котором вдруг проснулось нежное желание лелеять, баюкать, расточать материнские ласки, -- все эти чувства вырвались у нее наружу в одном крике:

 -- Андрэ ты не болен?..

 Он сделал удивленный жест. Чуть не фыркнул, но спохватился, взбешенный сам на себя за совершенную глупость и чувствуя отчуждение к этой женщине, поведение которой не понимал, которая вчера отказала ему в любви, а теперь говорит с ним на "ты". И так, она приняла в серьез сыгранную им комедию, она вернулась, готовая отдаться, вешается ему на шею не из развращенного любопытства, как он сперва думал, а в простоте сердечной, наивно, всем своим воображением и душой. И пока она на него глядела, с лицом, искаженным от отчаяния, он видел ее такой, какая она была в действительности -- жалкой и старой, и чувствовал к ней ужас...

 Она глядела в упор ему в глаза, потускневшие, холодные, полные отчуждение. Она прочла в них свою судьбу и вскрикнула:

 -- Андрэ, Андрэ, скажите, так это была неправда! Вы меня не любите!

 Он, не отвечая, отвернул голову.

 Тогда она упала в кресло и зарыдала над своею судьбой, как плачут над покойником.

 Он стоял перед ней, чувствуя, как в его душе, вместе с великой жалостью, растет раскаяние в совершенном преступлении.

 Как это ни странно, как ни преступным оно может показаться, но одно время он желал эту женщину, вернее, искал приключение, ошибаясь насчет побуждений, приводивших ее к нему, и принимая за извращенность неведение одинокой, чистой души, для которой лучше было- бы, если бы инстинкт любви никогда в ней не проснулся. Неужели он должен довести начатую игру до конца? Он осушил ее глаза и стал искать слова утешение.