Повесть Пьера Милля.
Перевод с рукописи Н. Минского.
..."И поцелуи их раздавались спокойные, прозрачные, уединенные, -- и поцелуи их раздавались один за другим, как звуки соловьиной песни, как ропот ручья. В глубине сада чашки цветов разбухали от любви, разрывались и разбрасывали во все стороны бесчисленные зерна -- зеленые и розовые -- окрыленной цветочной пыли. Луна окутывала их бледным плащом лучей, величавая ночь шептала вокруг них сагу, которую поясняли своим серебряным полетом молчаливые бабочки".
Аманда Манжен переводила на французский язык эти стихи поэта Китса, заботясь лишь о верной передаче смысла и нисколько не увлекаясь ими. Вот уже тринадцать лет, как она, сидя в этой большой зале Национальной Библиотеки на улице Ришелье, переводит, списывает, передает содержание, исполняя жалкую работу ученой прислуги, не испытывая ни возмущение, ни радости. Она просто зарабатывала свой хлеб, терпеливо, сегодня, как вчера, делала свое будничное дело, понурив голову и заслонившись от соседей двумя стенами книг, по старой привычке, которая в ней развилась вследствие робости еще в те годы, когда она была молода и еще стыдилась своего бедного платья, своего невзрачного вида, всей своей худой, нескладной фигуры. Теперь она ко всему этому относится безразлично. Пусть все сколько угодно смотрят на ее бесцветные волосы, на ее увядшее лицо, на ее грустные, бледные глаза. У ней больше нет желание нравиться, как нет и никогда не было любовных помышлений, так как она сохранила нетронутыми чистоту и неведение ребенка, хотя бывали дни, когда она чувствовала себя грустнее обыкновенного.
Двое мужчин, только что поднявшихся с места и направлявшихся к выходу, подошли к ней, медленно подвигаясь вдоль параллельно тянувшихся рядов кресел.
-- Ну что же, мадемуазель Манжен? Мои переводы английских поэтов? Когда вы мне дадите их? -- спросил младший из подошедших.
-- Они почти готовы, мосье Снайдер. После завтра доставлю их...
Она отвечала голосом, несколько более оживленным, чем всегда, более смелым и доверчивым, охваченная тем инстинктивным чувством удовольствия, которое мы испытываем в присутствии сильного существа, животного или человека, как будто мы можем позаимствовать часть внутренней силы, текущей в его жилах. Она познакомилась с ними четыре месяца тому назад. То был молодой человек, весьма приличный, довольно богатый, на досуге, в качестве любителя, занимавшийся изысканиями по литературной критике.
-- Отлично, -- ответил он. -- Вы занесете мне рукопись, как всегда, утром, намою квартиру. -- Голос у него был довольный и звучный, какой бывает у людей с крепким здоровьем и обеспеченным будущим. И в самом деле, разве не любопытно жить и делать все что хочешь, все испытывать, протягивать ко всему беспокойные руки, как дети к игрушкам, все брать, все ощупывать, наблюдать и изучать все формы, все цвета, убеждаться в том почти невероятном факте, что и другие люди, проходящие мимо тебя, живут так же, как ты? Однако, при всей своей наивности, этот Снайдер был в состоянии поддаваться искушению рискованных, со стороны нахватанных теорий, лишь бы они были искусно построены и сулили приятное в жизни.
-- Поздравляю вас, -- сказал ему его товарищ, когда ни переступали порог читальной залы, -- Вы одержали победу. Аманда Манжен от вас без ума...
Молодой человек от души расхохотался. Эта мысль никогда не приходила ему в голову, к тому же победа над Амандой была не из тех, которыми гордятся. Возможно, однако, что скажи ему это другой, он на минуту сделал бы вид, что поверил. Но этот Готрэ -- его теперешний собеседник -- пользовался заслуженной репутацией насмешника и любителя холодной иронии. То был большой оригинал, обладавший огромной эрудицией и пророческим даром в открытии никому неведомых литературных сокровищ, напоминая деревенских колдунов, отыскивающих подземные ключи. К тому же он отличался большой профессиональной честностью и не в силах был отказать кому бы то ни было в совете. В то же время этот по образу жизни суровый стоик и трезвый ученый, единственным пороком которого была лень, мешавшая ему совершить в науке нечто значительное, был по настроению один из самых неисправимых нигилистов. "Я прочел слишком много книг", говорил он сам о себе, "и потерял при этом чтении всякое моральное чувство".
Этим он хотел сказать, что, живя только мыслью, вне практического дела, не сталкиваясь лично с действительностью, он перестал сознавать реальность людей и привык рассматривать их, как вымышленные образы, которые играли в действительную жизнь для его удовольствия. Находясь вечно как бы в театре, он требовал, чтобы представление отличались некоторой новизной и доставляли ему легкий материал для иронизирование.
-- Не совсем понимаю вас, -- ответил Снайдер, решивший говорить только правду, -- Или, вернее, я вижу ясно, что вы ошибаетесь. Аманда Манжен делает для меня из разных книг выписки, за которые я ей плачу. Она каждую неделю, в известный день, приносит ко мне на квартиру свою работу, я предлагаю ей чашку чая, она держит себя скромно и боязливо, говорит не много и норовит уйти как можно скорее. По-моему, это девушка вполне честная, к тому же, бедняжка ни молода, ни хороша собой.
-- Аманде должно быть теперь лет под тридцать пять, -- ответил Готрэ. -- Смешно, право, что вы ее называете старой. Сколько лет, о, юноша, тем женщинам, которых вы встречаете в свете, в так называемом "вашем" свете и которые отличают вас своим вниманием? Будьте искренни, сознайтесь, что вы охотно стали бы ухаживать за сорокалетней замужней женщиной, между тем с Амандой вы не скажете доброго слова, потому что она зачислена в старые девы. Предрассудок и только. Нехороша собой? Другой предрассудок. Разве вы знаете, какое она в состоянии подарить счастье? Разве вы понимаете, какая могучая, таинственная связь соединяет иногда мужчин с женщинами в сто раз более некрасивыми, чем она? Разве вы не помните ходячую поговорку, что от красавицы можно уйти, от дурнушки -- никогда. Да что такое, по-вашему, некрасивость? Это не что иное, как физический недостаток, порождающий страдание нравственное. Не что иное, как болезнь, -- такая же, как чахотка, которую можно вылечить уходом, солнцем, мясным соком. Некрасивая, некрасивая! Бессмысленное, пустое, глупое слово. Да вот возьмите алмаз. Он чарует нас не тогда, когда он сверкает в лучах света, как ничтожный осколок льда, а там, в лаборатории, когда его зажигает электрический ток, когда эта частица материи вдруг вспыхивает, как солнце, пылает в адском огне, ослепляя глаза. Не все ли тогда равно, имеем ли мы дело с чистым, прозрачным граненым брильянтом или с черным, бесформенным алмазом стекольщика? Оба они пылают одинаково. То же самое относительно женщин. Нет ни единой, слышите, ни единой, которая не могла бы стать прекрасной и запылать огромным, ослепляющим, возвышенным пожаром, каково бы ни было ее тело, ее лицо, ее видимое земное воплощение, лишь бы только голова, сердце, возраст говорили в ней о поле. Лишь бы пришел к ней мужчина, взял ее за руку и сказал: "эта женщина не некрасива, она только еще не проснулась".
-- Вы красноречивы, -- сказал Снайдер. -- Я мог бы допустить, что вы верите в то, что говорите, если бы думал, что вы во что-нибудь можете верить. Но почему, черт возьми, вы не пытаетесь применить свои теории к себе самому?
Готрэ провел рукой по своему грубому, плохо выбритому лицу.
-- Разве у меня лицо человека, способного пробудить спящую женственность? Разве при моем приближении дремлющая куколка дрогнет, начнет двигаться, покажет, что она не вполне высохла, живя в куче старой бумаги, в которой мы все копошимся? Вы -- красивый малый, но, к несчастью, крайне близорукий, если не заметили того, что так бросается в глаза.
Оба собеседника остановились на пороге ворот, ведущих на улицу Ришелье. Готрэ в течение нескольких минут еще .продолжал говорить тоном в одно и то же время насмешливым и педантическим, выкрикивая слова среди оглушительного гула уличной езды. Он в своей обычной манере рисовал характер бедной девушки, которая в нескольких шагах от них терпеливо исполняла труд вьючного животного. Он доказывал, что она, будучи честной, да, внешним образом вполне честной, все понимает и все желает изведать. Он клеветал на нее под предлогом какой-то всеобщей теории. Окончив речь, он пошел по направлению к бульварам, понурив голову, согнув спину, думая уже о другом, толкая встречных, не глядя на них и улыбаясь им недоброй рассеянной улыбкой.
* * *
"В конце концов, это возможно, все возможно", размышлял про себя Снайдер. "Но какое мне до этого дело?"
Тем не менее, высказанное Готрэ предположение доставило ему удовольствие.
Каждую неделю Аманда Манжен приходила к нему, с готовой работой и уходила с новым заказом. Вскоре он свыкся с мыслью, что она его любит, открыл тысячу примет страсти, которую она в себе заглушала, а сам стал ухаживать за ней, отчасти для забавы, отчасти из жалости. Ухаживание заключалось в том, что он сделался с нею несколько предупредительнее и начал видеть в ней женщину.
На первых порах она оставалась робкой, нервной, отвечала на его слова невпопад, полная невольного, закоренелого недоверия, не понимая в своем смущении, о чем он ей говорит, но уже охваченная нежным сознанием, что голос его звучит ласково. Потом мало-помалу она осмелилась и стала сперва внимательно слушать, а затем даже предлагать вопросы.
Невольное любопытство проснулось в ней, желание знать, как молодой человек проводит жизнь, чем развлекается, кого посещает. Каждую неделю она расспрашивала его о знакомых, о которых он же ей рассказывал. Сама того не замечая, она становилась женщиной, с увлечением слушала его рассказы о балах, спектаклях, словно читая роман таинственных приключений. Она решила про себя: "он очень умен, но ничего не делает".
И ей захотелось давать ему советы, но недоставало смелости. Он, вероятно, без толку сорит деньгами. Наконец, эти еженедельные визиты превратились для нее в сладкую привычку, в неиспытанное доныне удовольствие, и она сделалась болтливой. Она стала рассказывать мельчайшие случаи из своей незатейливой жизни. Она их украшала, объясняла, драматизировала, но, в сущности, ее занимало только то, что касалось его. У нее явилась потребность знать день за днем, как он проводит неделю, она исполняла его мелкие поручение с тем чувством, с каким девочка шьет платья для своей куклы, с какой-то восторженной преданностью, и весь день чувствовала себя счастливой, если он утром говорил ей: "благодарю вас, мисс Анда", -- Но Снайдер, под влиянием злословия Готрэ, отыскивая и находя во всех ее поступках другое значение, мало-по-малу свыкся с мыслью об "эксперименте". Он старался вызвать ее на откровенность, надеясь услышать рассказ о ее ранней любви или, по крайней мере, о мимолетном любовном увлечении. Но ему ничего не удалось добиться: сердце ее было пусто и холодно, как альпийское озеро.
Она редко вспоминала о своей семье, о своем пребывании з Англии в качестве гувернантки. Она сохранила неясное воспоминание даже о своих страданиях, принимая их как нечто естественное, как принимают дождь. Но на дне души, неведомо для себя самой, она таила нетронутый запас старых воспоминаний детства. Она вспоминала то время, когда "ей было так весело" в пансионе, когда "всем было так смешно" -- она смеялась, припоминая это смешное... Однажды она договорилась до того, что позволила себе нечто в роде кокетства. "Когда ей было пятнадцать лет, в Валансьене, ее родном городе, она как-то вернула купцу пару плохо сшитых перчаток, -- большие пальцы были слишком коротки, а он утверждал, что перчатки впору. Тогда Аманда ему сказала: глаза-то у меня есть, чтобы видеть. А он ей на это ответил: "и даже весьма красивые глаза".
Бедные глаза! За двадцать лет усталости, плохого питание, продолжительного писание при свете лампы и того недомогание, которое придает глазам старых, целомудренных дев такое странное, своеобразное выражение, томная белизна зрачков выцвела, веки отяжелели. Бедные, некогда красивые глаза, если только купец не польстил своей покупательнице, если в самом деле они были когда-либо красивы! Снайдер в этом усомнился, но он вежливо ответил:
-- Они и теперь остались такие же.
Она так мало ожидала этого комплимента, она так мало на него рассчитывала, что он ее сразил, как удар кулаком. Она не рассердилась. Ей, безответной и покорной, всякий волен делать оскорбительные комплименты, как и говорить неприятное... Но вот это чувство прошло, и странная, дотоле неиспытанная радость смутила ее и еще больше испугала. Она не отдавала себе отчета в том, что испытывает, покраснела, спутанно стала в чем-то извиняться и поспешила уйти.
"Так и есть", подумал молодой человек. "Загорелась. Немного для этого нужно было!"
Он ошибался. В своем вечном унижении Аманда была далека от смешной мысли, что он или кто бы то ни был мог ей говорить о любви. И так как она осталась чистой до наивности, она почувствовала к молодому человеку только нечто в роде доверчивой преданности, довольная уже тем, что видит его, говорит с ним, слышит его голос. Он был ей ближе, чем кто бы то ни был другой в мире, но только. Темный инстинкт, дремлющий в груди всякого живого существа, был ей неизвестен даже по названию.
* * *
"Сегодня я должна идти к Снайдеру", подумала она несколько дней спустя, просыпаясь рано утром. Как ни велика была ее преданность молодому человеку, она не могла совладать с чувством бесконечной робости. Дело в том, что пробуждение было для нее ежедневной пыткой. Бесконечная усталость охватывала все ее существо, поясница ныла, ноги были налиты свинцом, как будто вместо того, чтобы отдыхать, она всю ночь, сама того не помня, шагала по каменистой дороге. Самое простое занятие казалось ей тогда невозможным; она, не нуждаясь во сне, пыталась снова заснуть, чтобы избегнуть кошмара дневного труда. Она до того свыклась с этим чувством усталости, что оно даже перестало ее беспокоить, хотя обыкновенно малейшая неприятность причиняла ей мучительное беспокойство, которое иногда превращалось в навязчивую идею. Так, однажды, уколовши палец иголкой, она целый месяц томилась страхом впасть в столбняк. Она не решалась выходить на балкон из боязни, что он непременно рухнет, как только она ступит на него ногой... Ее загнанная душа как будто сморщилась в ее жалком теле, и она жила для себя, только для себя. С годами в ней стала развиваться наклонность к скупости, и она начала копить двадцатифранковые монеты в смутном сознании, что эти желтые кружочки таят в себе возможность расширение ее личности и даже как будто заключают в себе частицу ее личности, быть может, самую яркую и красивую. Не держа при себе никогда ни собаки, ни кошки, она нежно ухаживала за этими монетами, чистила их, как будто это были ее дети. Но временами она вдруг становилась расточительной, брала часть своего клада и, терзаемая раскаянием, но не в силах бороться со своим пороком, покупала духи... Два, три раза в год эта одинокая женщина опьяняла себя ароматами, обливала ими свое тело, свою постель, всю свою комнату, выходившую на улицу святой Анны. Она запиралась дома и несколько дней проводила в сладкой, мучительной истоме.