-- Нет, нет молчите, -- прервала она его. -- Да и что бы вы могли сказать, и что мы можем сделать? И что теперь будет со мной? Я надеялась, что смогу быть вам полезной, любить вас, думать о вас. Вы спрашивали, хочу ли я, чтобы вы стали моим большим другом. А я чувствовала себя смертельно слабой, почти мертвой. И после того, как я чуть не уступила чему-то такому, чего не понимаю, после того как я по инстинкту вас оттолкнула... О, я несчастная, безумная!.. Я вернулась к вам, я потеряла стыд, потеряла стыд. Я последняя из женщин...

 Она снова заплакала, терзаемая стыдом... И вдруг замолчала, потому что среди угрызений совести вдруг в ней проснулась неясная жалость к себе самой. И в эту минуту она действительно почувствовала себя опозоренной.

 Андрэ наклонился к ней и поцеловал ее в лоб. Она выпрямилась и вздрогнула всем телом.

 -- Понимаю, -- сказала она, -- вы согласны подать мне милостыню любви. Нет, нет! Такой милостыни не подают, это невозможно. Вы бы сами потом смотрели на себя с ужасом, еще с большим, чем в эту минуту, и еще больше презирали бы меня... Нет, нет. При всей неопытности в этих делах, я все же чувствую, что нельзя получать подобного рода милостыни, не унижая себя.

 Она подошла к зеркалу, прикрепила шляпу дрожащими руками, взглянула на свои красные глаза, на свое истерзанное, увядшее лицо, постаревшее за это утро на десять лет, и это сознание еще усилило ее горечь.

 -- Вы больше, друг мой, никогда не увидите меня, и я прошу у вас прощение за свое безумие, -- сказала она. -- Боже, как могла я ослепнуть до такой степени! Вы ни в чем не виноваты. Это я придавала серьезное значение словам, которые ничего не означали. Не могли чего-либо означать. Я сама теперь -- свой судия. Вы и не думали меня любить. Только на меня нашла минута физической слабости, сама не знаю почему. А вы мужчина. Прощайте, клянусь вам больше вас не беспокоить. Клянусь, что вы не увидите меня никогда, никогда.

 Она побежала куда глаза глядят, обезумевшая, сознавая, что все потеряно, но, однако, не испытывая больших страданий. Только все вдруг показалось ей опустевшим: ее голова, улица, небо вверху.

 Она очутилась на Королевском мосту и остановилась на время, просто потому что чувствовала себя разбитой от усталости, и потому что можно было опереться о перила моста. Сена внизу текла холодная, мирно сверкая под легкой туманной дымкой, а на мосту кипела жизнь людей, громыхали кареты, стучали шаги, и не смолкала столичная тревога, столь же непрерывная, как движение воды внизу. И в то время, когда этот несмолкаемый шум оглушал слух девушки, ровное и немое течение вод у ее ног таило в себе нечто успокаивающее и вечное... И пока она оставалась неподвижной между этими двумя непрекращающимися потоками жизни, в ее душе, в которой все замерло, кроме смутного сознание непоправимого несчастья, вдруг возникла непреодолимая потребность смерти.

 Однако, мысль броситься в реку ни на мгновение не являлась у нее. Глядя на волны, она только сознавала, что ей во что бы то ни стало необходимо умереть, не понимая, что эта мысль нашептана ей движением воды. Да, ей нужно умереть. Это так же неизбежно, как если бы суд произнес над ней приговор, как если бы веление пришло свыше, и она должна только подчиниться, отныне вполне спокойная. Ей казалось, что она присутствует при похоронах чужого человека. В ресторане, где она с аппетитом пообедала, она разговорилась с каким-то знакомым о предметах безразличных, сохраняя выражение лица вполне спокойное, "смеющийся вид", как потом передавал этот знакомый. Душа ее была полна глубокого спокойствия, ибо страх смерти, источник всякой грусти, был ей чужд.

 План, сложившийся в ее голове, был до того ясен, что она как будто уже видела его исполнение. Она примет яду, потому что всякий шум и скандал казались ей бесполезными, и потому что она верила, что этот род смерти причиняет менее страданий. Ничего не было легче, как запастись ядом. Она зашла в первую аптеку и, жалуясь на мучительную зубную боль, без труда получила пузырек с микстурой, состоявшей из хлороформа и лауданума, рецепт которой у нее случайно сохранился. Потом она зашла в соседнюю аптеку и разыграла ту же комедию, не покраснев, не смутившись, не пролив ни единой слезы, не возбудив ни малейшего подозрение. Еще дома у ней оставался неиспользованный пузырек с той же микстурой, так что всего у ней очутилось пятнадцать граммов хлороформа -- доза, достаточная для того, чтобы умереть.

 Запасшись ядом, она вернулась в свою комнатку, где душа ее так долго дремала, прежде чем испытать несколько часов экстаза и навсегда угаснуть. Служащие нотариуса давно ушли, в доме все было тихо, дети на дворе играли с девочкой швейцара, кружась в хороводе и держа друг дружку за передники. Они неустанно повторяли один и тот же куплет, и голоса их звонко раздавались в тишине на лестнице.

 Маргариту-парижанку

 Разбудили спозаранку;

 На дворе давно уж день,

 Башмачки скорей надень.

 И ступай себе, ступай

 Из Парижа прямо в рай.

 Однако, сердце ее сжалось от боли. Приближение того, на что она решилась, заставляло ее дрожать. Она раскупорила все три пузырька. Вкус микстуры, насколько она помнила, был не особенно противен, потому что хлороформ был смешан с бензоем. Но этот коричневый цвет жидкости внушал ей невольное отвращение. Сумерки стали сгущаться. Пламя зажженной лампы робко боролось с умирающим днем и проливало кругом неверный свет, за исключением одной точки в углу золотой рамы, которая сверкала особенно нежно. Эта чарующая точка усыпляла ее мысль. Она долго глядела на нее, слегка улыбаясь. Но когда мрак кругом сгустился, пять громких ударов, донесшись от ближней церкви, внезапно разбудили ее. Она решила про себя, что это совершится в шесть часов.

 Сняв с руки единственное бывшее у нее кольцо, она положила его в коробочку, на которой написала чье-то имя, и села писать письмо. Она слишком сильно любила Андрэ, она не могла уйти навеки, не попрощавшись с ним. "Прости меня, Андрэ, что я пишу тебе на "ты", но я хочу считать тебя близким себе, прежде чем умереть. Я должна умереть, и вот почему я пишу тебе. Это совершится через несколько минут, при помощи хлороформа, который я ухитрилась достать в аптеке. Я обещала больше никогда тебя не уидеть. Вот почему нужно, чтобы я добровольно ушла. А то бы я опять стала докучать тебе -- это было бы сильнее моей воли.

 Умоляю тебя, не предавайся угрызениям совести, все это сделалось не по твоей вине, я сама тебе навязалась, ни минуты в этом не сомневаюсь. Еще я уверена, что я любила тебя с давних пор, раньше чем увидала тебя, любила всегда, и если бы ты позволил мне служить тебе и ухаживать за тобой, я бы этим довольствовалась, так как ни о чем другом не имела понятия. Уверяю тебя, что ни о чем не жалею. Я счастлива, очень счастлива. Поверь, что это не фраза. Все это так смешно и напоминает мне мой визит к оптику. Я никогда не знала, что плохо вижу, и когда приказчик приставил к моим глазам стекла,-- лица, мебель, деревья сделались другими, листья стали более блестящими, воздух более прозрачным, и все это было для меня откровением, я пришла в восторг -- мир преобразился для меня. Он не стал более красивым, я увидела множество уродства, о существовании чего прежде не догадывалась, и все же я ликовала, потому что все эти новые предметы -- прекрасные или уродливые -- были истиной. Так вот со вчерашнего дня я изведала другое откровение: я поняла, что люди живут только для того, чтобы любить, и все преобразилось в моих глазах. В любви много грустного, но и это грустное надо любить из любви к любви, и лучше страдать, чем вечно пребывать в ослеплении, в пустоте. Мое счастье длилось несколько часов, в течение которых я верила в тебя. Но я жила. А теперь, так как судьба не хочет, чтобы ты меня любил, необходимо, чтобы я уснула со своим сном. Я надеюсь, что это не будет грехом. Любовь моя умерла, и я уже не живая. Бог простит мне это. Он ведает, что не я так решила, что меня толкает сила, более могучая, чем я. Неправда ли, он простит меня. Увы! Ничего не знаю. Во всяком случае, да отпустит он мне мой грех. Не могу я больше жить -- это свыше моих сил.

 Вместе с этим письмом я посылаю тебе коробку с кольцом. Кольцо золотое, с тремя маленькими жемчужинами. Оно ничего не стоит. Но это мое единственное. Положи его в шкаф. Это не мужское украшение, но когда-нибудь... Прости мне мою сентиментальность... Я лелею одну мысль. Ты женишься... Мне было бы трудно любить твою жену. Но твоих детей я бы обожала. Так вот, обещай мне, что ты подаришь это кольцо твоей старшей дочери. И если можно, исполни еще одну мою просьбу. У меня смешное имя. Но назови свою дочь Ами, когда-то меня так называли. Поистине прости меня, теперь сама вижу, что моя просьба смешная и что я собираюсь тебе докучать даже после своей смерти. Делай как хочешь.

 Скоро пробьет шесть часов. Я решила, что это свершится в шесть часов. Мне надо спешить. Прощай, Андрэ, прощай. О, страшное слово: прощай!"

 Она запечатала письмо, побежала в ближайшую почтовую контору, сдала его и наскоро вернулась. Пробило шесть.

 Она разделась, для того чтобы ее тело, столь презираемое при жизни, не было терзаемо, осмеяно после смерти чужими людьми, которые его будут хоронить. Потом она легла на постель. Через окно, как вчера в это время, она увидела, как зажглось несколько холодных, ясных звездочек. Во дворе дети продолжали играть и петь, притопывая маленькими ножками, которые старались казаться тяжелыми. Яд находился под рукой. Она проглотила его.

 ...Нет, он не был противен на вкус. В первую минуту она почувствовала себя пьяной. Постель под ней закачалась, как корабль на волнах. Веселые образы возникли перед ее глазами, которые не видели больше действительности. Пред ней развернулся большой ярко-зеленый луг, потом красное солнце садилось за сказочным прудом, среди деревьев, листва которых была в одно и то же время и черной, и червонной. Она хотела говорить, но рот ее был словно запечатан. Она хотела сделать движение, но члены ее не существовали больше. Тело не имело веса. Однако, она жила, она еще слышала. Там, во дворе песня продолжалась: "Маргариту-парижанку разбудили спозаранку..." Но вот и внешние звуки погасли. Вдруг молниеносная боль потрясла ее мышцы и приподняла все тело. Сердце ее сжалось, раздавленное, пылающее. Это было ужасно, ужасно. "На помощь, Андрэ! Боже, прости меня!" Все это она хотела крикнуть, но у нее не было голоса. Это длилось одно мгновение. Разбитое сердце перестало биться. Одну минуту она чувствовала безпредельное спокойствие. Нежное, невыразимо нежное, -- столь нежной ей не представлялась никогда даже любовь.

 Но и это ощущение было слишком мимолетным и таинственным, для того чтобы быть доступным человеческому чувству. Ибо это была смерть.

---------------------------------------------------------------------------------

 Первое издание перевода: Альманах "Шиповник". Книга 20 -- СПб., Шиповник, 1913. -- Стр. 153--177.