Жуки продолжали сохранять правильный строй. В центре вышагивал жук-генерал, его окружали менее крупные жуки-офицеры, а между ними почти идеальной восьмиконечной звездой маршировали по кругу жуки-солдаты. Троост уже несколько раз изымал из этой системы отдельных жуков, изолировал их от остальных — они все равно возвращались, а если это было невозможно — оставшиеся сначала долго волновались, а потом перестраивались так, чтобы продолжать идти «отрядом», еще и вычерчивая при этом в почве подобие «плацдарма».
Фауна Шеола в этом смысле уникальна. Все живые существа на нем образуют сложные сообщества. Здесь совершенно нет животных-единоличников, каждое существо состоит в большой или малой группе. Стае, стаде, рое, колонии.
Иерархия может быть предельно простой — вожак и рядовые особи. Может быть сложной, из нескольких ступеней или даже ячеек, внутренних сообществ, в которых «вассал моего вассала — не мой вассал». Но самый яркий и наглядный пример — эти самые жуки-солдаты. Они всегда составляют подобие отряда, в котором есть генерал, четыре-пять офицеров и до полусотни рядовых. Двигаются эти отряды так слаженно, словно годами отрабатывали каждый шаг на плацу.
Вся фауна Шеола — общественная. Разумных существ тут безусловно нет, биологи искали их больше полувека и ничего не нашли. Но выглядят и ведут себя сообщества местных животных так, словно все они — носители разума.
— Вот, например, паук-прядильщик, — сказал Троост внимательно слушавшей Стувейре. — В его сообщество входит еще четыре родственных жизнеформы, принадлежащих к классу социальных артроподов. Сам паук сидит в центре паутины и производит нити, которые подбирают и распределяют по территории пауки-строители — это основная масса рабочих, они немного мельче и сами паутину не производят. Обходят паутину в поисках добычи пауки-охотники — они очень быстрые и сильные. Ремонтом порванных нитей занимаются пауки-плетельщики — у них лапки оканчиваются крючьями. А еще есть пауки-разносчики, которые являются промежуточным звеном между строителями и охотниками — они могут выполнять функции тех и других, но менее эффективно. Таким образом, это симбиоз пяти разных видов, которые совершенно самостоятельно размножаются и не связаны генетически, но при этом успешно взаимодействуют и дополняют друг друга. Ничего даже отдаленно похожего на Земле нет.
— На Осоре тоже, — сказала Стувейра, жуя сэндвич с яйцом. — Это очень похоже на разум.
— Похоже, но его, однако, тут нет. Просто Шеол… очень особенная планета.
Шеол и в самом деле уникален, но не только из-за своей фауны. Прежде всего потому, что Шеол — живая планета. Не так, как двести других, которых именуют «живыми» в переносном смысле. Шеол — буквально живая.
Не вся, конечно, в глубинах его таится каменное ядро… или металлическое, это значения не имеет. Но почва Шеола — это многокилометровый слой протоплазмы, каждая капля которой состоит из живых организмов.
Океанов на Шеоле нет, зато есть множество мелких озер, соединенных каналами-капиллярами. Вместо воды в этих озерах — густой протоплазменный бульон, жидкая слизь, тоже в значительной степени состоящая из живых организмов.
И даже воздух… даже воздух на Шеоле перенасыщен микроорганизмами. Их так много, что Троост носил носовые микрофильтры несмотря на модифицированную дыхательную систему.
Каждая часть, каждый кусочек этой планеты — это что-то живое… или умершее, но бывшее ранее живым. И взаимосвязаны эти части и кусочки гораздо плотнее и сложнее, чем на любой другой планете.
В Венерианском зоопарке фауны Шеола нет. Его животные просто не выживают в отрыве от своей экосистемы. Они либо очень быстро погибают, либо начинают активно размножаться, поглощая и преобразовывая все вокруг. Было решено, что создавать на Венере «кусочек Шеола» слишком рискованно, так что за полвека ни одного существа туда не привозили.
Однако после долгих исследований было выяснено, что проблема преувеличена, а некоторые животные Шеола все же способны жить в отрыве от остальных. Именно за ними и прибыл корабль-зверолов «Нимрод».
Список местные биологи Троосту уже предоставили. И 27.07.74, в 21:35 UT началась охота на шеольских колесников.
Тоже невероятные существа, сами по себе. Ни на одной другой планете не были найдены животные с буквально колесами вместо ног. Если тропические и умеренные области Шеола покрыты сюрреалистичными джунглями, то полярные можно назвать степью — они гладкие, ровные, и протоплазменная почва там имеет свойства своеобразной «кожи» или даже «хитина».
И северная из этих двух великих степей кишмя кишит колесниками.
Колесники делятся на два основных типа. Одни на четырех или даже восьми колесах, очень устойчивые. Другие — на двух, с верхними конечностями. Эти иногда переворачиваются, и подняться им страшно трудно.
Стувейру особенно заинтересовали хищные жуки-колесники. Размером от одного до четырех метров, эти жукоподобные создания катаются с огромной скоростью, преследуя добычу.
Одни атакуют страшными челюстями-пилами. Другие — тонкими, очень острыми усами-шпагами. Но хуже всего плевуны — эти неторопливы, зато плюют в добычу сгустком очень едкой кислоты, а потом неспешно едут следом, ожидая, пока та умрет. После этого они вонзают хоботок и высасывают размягчающуюся плоть.
— Ну вот эти единоличники, — заметила Стувейра, когда один из плевунов оказался в силовом пузыре. — Никаких сообществ.
— Ошибаешься, — покачал головой Троост. — Каждый колесник — сам по себе сообщество из одного «ведущего» животного и четырех колес.
— То есть?..
— Ты слышала. Колеса — это отдельные существа, живущие в симбиозе со своими ведущими.
Троост рассказал, что когда Шеол только открыли, земные ученые поначалу неправильно понимали физиологию колесников. Считалось, что их колеса растут прямо на концах лап, но в раннем возрасте крепятся на них плотно, и тогда кататься на них еще нельзя. Но постепенно они все больше костенеют, мертвеют и в конце концов… отваливаются. Отсыхают и отпадают, как молочные зубы. Однако при этом продолжают держаться на осях-лапах, и хотя это уже не живая часть организма, а своего рода «протезы», они отлично работают.
— Конечно, ошибочность этой гипотезы быстро стала очевидна, — сказал Троост. — Да, молодые колесники не столько катаются на своих колесах, сколько переступают, причем довольно неуклюже, из-за чего и произошло недопонимание. Однако первые же вскрытия поведали, что это лишь потому, что колеса у них тоже еще молодые, мягкие. Молодой колесник носит колеса на себе, защищая их от врагов и подкармливая, а вот взрослые колеса уже сами носят своего колесника с огромной скоростью.
— А как они вообще объединяются? — спросила Стувейра. — Маленькие колесики сами приползают к новорожденному колеснику и цепляются к его ногам?
— Примерно так, верно.
Флаер пошел вниз. Впереди показалось целое стадо двуногих колесников. Словно команда роликобежцев, они мчались с удивительной скоростью, удерживаясь на бешено крутящихся костяных колесах. Издали этих существ можно было спутать с людьми, но вблизи сходство сразу пропадало, общими оставались только вертикальная ось вращения и число конечностей — две снизу, две сверху. У некоторых были хвосты, а твердые пластины в верхней части спины и области таза казались доспехами, чем-то съемным, однако они росли у колесников на шкуре.
— Двуногих не трогаем, в отрыве от стада они не выживают, — прокомментировал Троост. — И это при том, что как раз у них явно выраженной иерархии нет, вожак в стаде отсутствует, а передвижения могут показаться хаотичными.
Они действительно казались неуправляемой толпой, эти существа. Но настигнув свою добычу, крупного четвероногого зверя на двойных колесах, — удивительно слаженно набросились со всех сторон, принялись рвать клешнями, потрошить заживо. Великан метался, лупя сзади мощным хвостом, а спереди — хоботом… а, нет, у него с обоих сторон хоботы. И глаз тоже две пары — спереди и сзади.
— Вот этого мы возьмем, — сказал Троост, включая шумовой генератор. Двуногие колесники разом бросились врассыпную. — Это так называемый шеольский тяни-толкай, очень необычная жизнеформа, свободно двигающаяся как передом, так и задом.
— А где у него перед? — облизнула глаз Стувейра.
— Нигде, я неточно выразился. Голов у него две, но мозг один.
Всего они изловили шесть разных видов колесников — каждого по несколько экземпляров. В Венерианском зоопарке им уже готовят место в парковом секторе — огромной территории, выделенной для животных, нуждающихся в постоянном движении. Там в основном травоядные, но с самых разных планет, поэтому флора смешанная и пейзаж очень причудливый. Пища для одной жизнеформы может оказаться смертельным ядом для другой, так что все нужно очень тщательно рассчитывать.
— Тем более, что тяни-толкай питается и не травой, а прямо землей, — пояснил Троост, беря пробы грунта. — На самом деле удивительно, что на Шеоле вообще есть хищники, учитывая изобилие и питательность его «почвы». Местные жизнеформы фактически живут на многокилометровом слое «мяса».
— Как личинки в трупе? — спросила Стувейра.
— Нет, эта протоплазма находится в двойственном состоянии, будучи одновременно живой и мертвой. Шеол — уникальная планета.
Охота на колесников длилась девять дней. Потом еще две недели собирали других животных — то тут, то там. В самых разных частях Шеола, тех его обитателей, что способны нормально существовать за пределами своей планеты.
Но сильнее всего Трооста интересовали цари природы Шеола — консортики. Как раз их отлавливать поодиночке бесполезно, они умирают, отделенные от сообщества. Но Троост лелеял надежду перевезти на Венеру целый улей.
Консортики наиболее общественные из всех обитателей Шеола. Они строят настоящие города, занимаются сельским хозяйством, ведут войны. Их поначалу принимали за разумных существ — настолько образ их жизни внешне похож на примитивную цивилизацию.
Но со временем стало ясным, что ни о каком разуме тут нет и речи, как и на всем Шеоле. Консортики действуют исключительно на инстинктивном уровне. Как земные муравьи или мирмеки Ахилла. Только в отличие от первых или вторых, консортики — это не один биологический вид, не одна жизнеформа, а множество разных.
От двух до тридцати. Центральную роль всегда играет один вид, который собственно и зовется консортиками. Этих существ можно принять за растения или коралловые полипы, поскольку большую часть жизни они проводят в неподвижности, наполовину зарывшись в шеольскую протоплазменную «землю». Наружу торчит только бочкообразный «ствол», россыпь слюдяных «листьев» и пучок толстых щупальцев-локаторов, через которые консортик получает информацию и общается с себе подобными и подчиненными видами.
В самых примитивных и часто встречающихся ульях подчиненный вид только один — так называемые жуки-гоблины. Это слабые, но юркие и очень быстро плодящиеся создания, внешне похожие на жужелиц размером с небольших собак. Глаза у них вытянутые по горизонтали, лапок плавающее число (от шести до десяти), а вместо челюстей долгий хоботок с трубкой, через которую жуки-гоблины получают единственную свою пищу — сок консортиков.
Поначалу земные биологи полагали, что именно жуки-гоблины — главенствующий вид в этой системе, а консортики — их «плодовые деревья», которые они выращивают и от которых кормятся. Как тля у муравьев.
Потом оказалось, что все наоборот.
— Ульи консортиков населены видами, генетически запрограммированными на однообразие, — рассказывал Троост, пока они со Стувейрой шагали по лиловой, пружинящей под ногами почве. — Это не касты, как у муравьев, а именно виды, сосуществующие в симбиозе. Сейчас мы приближаемся к одному из самых высокоразвитых ульев — в нем тридцать разных видов.
Впереди возвышалось грандиозное белое здание, вылепленное будто из застывшей пены. Ажурные стены состояли из бесчисленных пузырьков, повсюду виднелись входы высотой почти в два метра, а над ними — балконы, на которые то и дело приземлялись летающие создания.
— Строительством в высокоразвитых ульях занимаются слюнодувы, — сказал Троост. — Они пережевывают жвачку из растительных волокон, превращая ее в белую пузырящуюся кашицу. На воздухе она застывает со скоростью цемента, и слюнодувы буквально лепят из нее наземную часть улья.
— То есть есть еще и подземная? — спросила Стувейра.
— Да, причем гораздо больше наземной. Девяносто процентов улья консортиков — под землей.
— А ходы у них роют тоже слюнодувы?
— Нет, этим занимаются кротоиды — их тела организованы так, что в эффективности не уступают горнопроходческим комбайнам, только маленьким.
Троост показал еще нескольких существ, входящих в это удивительное сообщество. Мясорезов, которые занимаются добычей живой пищи. Панцирных стражей, которые защищают улей от врагов. Пластателей, которые забирают вырезанные кротоидами куски протоплазменной «почвы», преобразуя ее в питательную субстанцию. И даже жуков-дилеров, которые производят в своих брюшках сладчайший нектар, приятный для всех остальных обитателей улья.
Жуки-гоблины тут тоже были, конечно, но они занимались самой черной работой. Убирали мусор, вычищали грязь, переносили грузы.
И с каждой минутой их становилось вокруг все больше.
— Мы идем внутрь? — уточнила Стувейра, когда один из жуков-гоблинов почти толкнул ее, неся какой-то кусок фанеры.
— Это безопасно, — сказал Троост. — Своих от чужих консортики отличают по запаху. Чтобы выдать себя за своих, достаточно синтезировать соответствующий аромат. Кстати, именно это и является функцией самих консортиков — они выделяют мощные феромоны, «программируя» обитателей улья на ненападение и сотрудничество.
— А нас они таким образом не запрограммируют?
— Хороший вопрос, — сказал зверолов. — Такая опасность действительно есть. Даже с носовыми фильтрами те консортологи, что надолго оставались внутри улья, начинали испытывать странные ощущения — им подсознательно хотелось присоединиться к жизни улья, начать приносить ему пользу. Но обладая разумом, они подавляли эти ощущения, а с выходом из улья и принятием гигиенического душа те быстро сходят на нет. Тем не менее, проводить внутри больше суток строго запрещено.
И Троост так посмотрел на Стувейру, словно усомнился, что та осмелится последовать за ним в недра улья гигантских… существ. К насекомым эта совокупность жизнеформ не принадлежит, обитатели Шеола вообще принципиально отличаются от фауны Земли или Осора.
И серранка, разумеется, только потелепала языком, шагая прямо в черный провал.
К ее удивлению, внутри оказалось довольно светло. На стенах повсюду ползали существа размером с ладонь, похожие на живые лампочки. Их брюшки мерцали, и было этого мерцания довольно, чтобы уверенно различать чешуйки на пальцах.
Какие-то многорукие существа кормили эти светильники серебристой массой, которую доставали из брюшных сумок. Троост пояснил, что это так называемые пауки-официанты, которые занимаются в улье раздачей пищи — в особенности тем, кто все время проводит на одном месте, как эти светляки.
— Зачем мы здесь, если вы уже все знаете про этих существ? — спросила Стувейра.
— Далеко не все, — задумчиво сказал Троост. — Мы здесь, чтобы оценить возможность перевезти один из этих ульев на Венеру… но уже можно уверенно сказать, что силами «Нимрода» это невозможно.
— Я могла тебе это сказать и час назад, — потелепала языком серранка. — Эти штуки видны из космоса, ты их ни на каком звездолете не утащишь.
— Не спорю. Но вот, скажем, мирмеки Ахилла строят даже более крупные сооружения — и однако в Венерианский зоопарк их привезли.
— И как? — спросила Стувейра, вспомнив действительно потрясающие постройки мирмеков, которые видела в зоопарке.
— Очень просто. Я собрал яйца и куколок, но главное — поймал молодую королеву. На Венере она создала новую семью и за семь лет там вырос настоящий город мирмеков.
— А, ну да, так можно, — согласилась Стувейра. — Давай и тут так сделаем.
— А вот тут такое не пройдет, — покачал головой Троост. — Мирмеки — не насекомые, как земные муравьи, но их семьи устроены по аналогичному принципу. Здесь же нет никаких королев, и каждый вид в улье размножается отдельно. Наши биологи уже пробовали отделять их часть, но они не создают новый улей, а пытаются вернуться в старый. Если не могут этого сделать — умирают. Скорее всего, у нас тоже ничего не выйдет, но я обязан попытаться, раз уж прилетел на Шеол.
Следующие несколько часов походили на экскурсию в городе, населенном тридцатью разными разумными видами. Обитатели улья консортиков не имели между собой ничего общего, они принадлежали к разным классам, типам, даже царствам живой природы — но жили так, словно составляли единый рой.
Многоногие, тяжеловесные сколопендраки привозили куда-то груз — и его тут же разбирали жуки-гоблины. Похожие на мохнатые коконы грибководы принимали от все тех же жуков-гоблинов трупы, заражая их съедобными грибами, которые культивировали в собственных телах. Желеобразные слизни-термостаты то впитывали влагу из воздуха, то испаряли ее через поры, вентилируя помещения, регулируя влажность, а при необходимости подогревая или охлаждая улей. Мокрицы-акушерки с огромными, иссеченными ячейками брюшками и множеством лапок заботились о яйцах, личинках и живых детенышах всех остальных видов.
Но наиболее важную роль играли кажущиеся просто растениями консортики. Самые малоподвижные обитатели улья торчали повсюду, словно живые сталактиты, но их щупальца-локаторы непрестанно шевелились, испуская те самые феромоны, которые не давали всем остальным нападать друг на друга и даже заставляли сотрудничать между собой.
— Однако тут есть что-то еще, — сказал Троост, почти вплотную подходя к одному консортику. — Если бы дело было только в феромонах, отделенные от улья существа через какое-то время приходили бы в себя, как это происходит с нами, если мы слишком затягиваем пребывание внутри улья. Но пока что все изъятые из сообщества жизнеформы продолжали пытаться вернуться домой, пока не умирали. Так что это уже что-то на генетическом уровне.
— Или телепатия, — предположила Стувейра. — Ты помнишь ктесийцев?
— Да, это был неприятный инцидент, — согласился Троост. — Ты права, если такое возможно на одной планете, то может иметь место и на других. Мы еще очень многого не знаем об этой вселенной. Помоги мне.
Он достал переносной гравимодулятор, способный вынимать из земли целые пласты. Орудовать приходилось самим — дронов, в отличие от живых существ, консортики воспринимают враждебно, чем бы от них ни пахло.
Как раз консортика Троост и начал извлекать. Выкапывать вместе со всей корневой системой. Стувейра помогала ему, в то же время зорко глядя по сторонам, особенно высматривая панцирных стражей. Неизвестно, как эти существа поведут себя, если увидят похищение одного из хозяев улья.
Но они не реагировали. Никто не реагировал. Видимо, пока от диверсантов исходил правильный аромат, любое их действие воспринималось как законное.
— За те полвека, что мы изучаем Шеол, не было зафиксировано ни одного нового улья, — пояснял Троост по ходу работы. — Но каким-то образом они должны появляться. Вряд ли планета возникла сразу со строго определенным их числом. Я хочу попробовать перенести на другое место одного из консортиков. Если он укоренится и начнет размножаться и привлекать к себе особей других видов — значит, их улей можно будет создать и на Венере.
— У меня есть вопрос «зачем», но я не стану его задавать, — сказала Стувейра.
Никто так и не помешал звероловам буквально похитить одного из царей этого сообщества. Сам консортик тоже остался глух и нем к тому, что его выкапывают, а потом переносят наружу в силовом пузыре. Там его прикрепили к флаеру, и уже вечером удивительное существо росло в совсем другом месте, на огромном расстоянии от сородичей.
Троост поручил его Иржичковой. Попросил не отвлекаться ни на что другое и следить только за консортиком, отмечая каждую мелочь в его поведении. Дроны дронами, но искусственному интеллекту даже в двадцать пятом веке иногда недостает гибкости.
Сам Троост тоже регулярно навещал нового постояльца. Целая сеть дронов-разведчиков наблюдала только за тем, не приближаются ли к нему другие жизнеформы, нет ли признаков возведения нового улья.
Пока что было тихо. День шел за днем, консортик как будто неплохо себя чувствовал, но не более того. Ни жуки-гоблины, ни другие обитатели их ульев в округе не показывались, размножаться он тоже явно не собирался. Кажется, его вполне устраивало, что его кормят и чистят земные дроны… стойте-ка.
— Эксперимент нечистый, — произнес Троост, разглядывая эту сухопутную актинию. — Консортику незачем создавать новый улей, поскольку у него уже есть… кхм… слуги. Иржичкова, вы делаете перерывы?
— Конечно, шеф, — кивнула кипер. — Не волнуйтесь, я не испытываю желания начать служить этому удруру.
— Удруру?..
— «Покорители из недр». Не читали?.. Ну это же Хансен, шеф. Лавкрафт двадцать пятого века.
— А… нет, не читал… и Лавкрафта тоже. Делайте перерывы почаще… а лучше, вообще пока не приближайтесь к консортику. Возможно, ему нужно больше… уединения.
Следующие дни дроны и киперы не трогали этого гостя «Нимрода». За ним по-прежнему пристально следили, и умереть или заболеть не дали бы, но от чрезмерной заботы избавили.
Однако ничего не изменилось. Консортик продолжал спокойно расти, отнюдь не подманивая к себе окружающую фауну. Троост даже отловил и привез ему пару десятков жуков-гоблинов, которые во всех ульях служат основными «рабочими единицами», но те не заинтересовались чужим консортиком, пытаясь вернуться к своему.
— А если привезти кого-нибудь именно из его улья? — предложила Иржичкова, которая уже дала консортику кличку — Мозель. — Может быть…
— Вон тот десятилапый, с красной меткой «37» — из его улья, — перебил Троост, изучая диаграмму передвижения жуков-гоблинов.
— Извините, — стушевалась кипер.
Троост пребывал в некоторой прострации. Он с самого начала решил добавить одного жука-гоблина из родного улья этого консортика — в качестве контрольной единицы. Был уверен, что уж эта особь точно признает своего и они организуют нечто вроде анклава улья.
Но этого не случилось. Жук-гоблин с красной меткой точно так же не реагировал на консортика, как и все остальные. Значит, дело не в отдельных консортиках, а в самом улье. Только коллективно эти существа способны влиять на другие жизнеформы.
Но выкапывать и везти сюда других консортиков было бы уже перебором. Неизвестно, сколько их нужно. Согласно данным земных консортологов, даже в самом маленьком и скромном улье консортиков около семисот… возможно, это и есть минимально необходимое число.
И Троост в какой-то момент уже хотел сдаться и оставить надежду создать на Венере подобный улей, удивительное сообщество животных разных видов… но тут Иржичкова обратила его внимание на необычное поведение одного жука-гоблина.
Не того, что с красной меткой. Другого, восьмилапого. Он, как и прочие, вначале метался и искал путь домой, игнорируя консортика, но потом будто собрался с духом. Подогнул под брюхо две задние пары ног, сложил на сегментированной груди две передние и скрутил хоботок. И пока остальные продолжали суетиться, не чувствуя привычных феромонов и не зная дороги к своим ульям, этот сидел неподвижно, словно о чем-то размышляя.
Это действительно было необычно. На Шеоле так просто не бывает. Любой обитатель Шеола либо действует по своей биологической программе в составе группы, либо ищет группу, к которой может примкнуть. Вне группы они ни секунды не остаются в покое — инстинкт требует срочно влиться в какой-нибудь коллектив, и особь мчится в поисках оного куда глаза глядят. Не спит и не ест, пока не найдет себе товарищей — и многие в таких поисках умирают от голода и усталости.
Конечно, консортик тоже внешне оставался спокоен. Но только потому, что консортики и не способны передвигаться. А этот жук-гоблин… кажется, это какой-то аномальный субъект.
На следующий день всех пойманных жуков-гоблинов собирались развезти обратно по их ульям, чтобы те не погибли. Но к удивлению Трооста, этого не потребовалось — и все благодаря аномальному. Получивший с легкой руки Иржичковой кличку Троцкий, жук-гоблин на закате вышел из оцепенения и… принялся командовать остальными.
Жуки-гоблины собрались вокруг и тоже на какое-то время впали в оцепенение. Потом вышли из него и очень слаженно, явно в составе новой группы, принялись выкапывать из земли консортика.
Троост им не препятствовал, но наблюдал очень внимательно. Когда жуки-гоблины дружно подняли это растение-актинию и повлекли куда-то прочь от «Нимрода», за ними последовали дроны-разведчики.
Теперь жуки-гоблины действовали уверенно, не паникуя. Двое отделились от остальных и изучали местность, еще трое стали фуражирами, а семеро остальных тащили консортика. Они двигались так целые сутки и прошли в общем счете пятьдесят семь километров, остановившись лишь в небольшой, усеянной скалоподобными образованиями низине, которая пришлась им по душе. Здесь двое жуков-гоблинов стали заботиться о консортике, еще шестеро занялись строительством, а остальные принялись спариваться.
Троост остался очень доволен. Судя по всему, эксперимент увенчался успехом, он стал свидетелем зарождения нового улья. Зверолов скрупулезно зафиксировал каждую деталь и подробно описал все случившееся. Консортологи этим очень заинтересуются.
Однако сообщать им Троост пока не стал. Он ведь не разрешил загадку. Улей образовался совсем не так, как он предполагал, ключевой фигурой стал вовсе не консортик.
— … Здравствуйте, Росси, — сказал зверолов, когда в его допреальности появился убеленный сединами старец в легких, струящихся одеяниях. — У вас найдется пара минут?
Эмилио Росси благосклонно кивнул. Ведущий консортолог ЕСС жил и работал на Шеоле почти пятьдесят лет и за это время лишь дважды летал на Землю. Его бесконечно увлекали ульи этой уникальной совокупности жизнеформ, и на его долю приходилась добрая половина открытий в этой молодой науке.
— Меня интересует улей на широте минус четырнадцать и долготе сто семьдесят пять, — сказал Троост.
— Улей 137, — кивнул Росси, промедлив самую малость. — Да, есть такой. Средних размеров, двадцать один вид. Ничем не выделяется. Вас интересует что-то определенное?
— За ним велось наблюдение? Не замечалось ли чего-нибудь необычного?
— Как я вам только что сказал, он ничем не выделяется, — терпеливо ответил консортолог. — Открыт и занесен в базу данных в 2426 году, присвоен порядковый номер сто тридцать семь. Зафиксирован двадцать один вид, уникальных нет. Вы обнаружили что-то такое, о чем мне следует знать?
— Возможно, кое-что, — неопределенно произнес Троост. — Я пока не уверен, это может оказаться случайной аномалией. С вашего позволения, я проведу еще несколько тестов, и если мои наблюдения подтвердятся — немедленно вам сообщу.
— А вы умеете заинтриговать, — сказал Росси. — Хорошо, буду ждать с нетерпением.
Престарелый консортолог исчез из допреальности Трооста, и тот снова углубился в изучение данных по улью 137. Все было в открытом доступе, и с Росси зверолов связался только на всякий случай — узнать, нет ли чего-нибудь, что в инфосеть не попало.
Какое-то время он размышлял. Можно продолжать эксперименты, теперь конкретно на обитателях улья 137. Привезти консортика оттуда, понаблюдать. Но делать это придется вручную — консортики, в отличие от жуков-гоблинов, наружу не вылезают, а внутри улья любой дрон сразу будет атакован.
На большинстве других планет такая проблема не возникает. Дроны-разведчики крохотные и неаппетитные, их не воспринимают как добычу или угрозу, хотя порой и глотают просто по случайности, путая с планктоном или насекомыми. Дроны-охотники же — очень умные и надежные машины, повредить которые способно только особо крупное или сильное животное.
Но обитатели ульев Шеола реагируют на тех и других крайне агрессивно, и атакуют, едва обнаруживают, так что охотиться чрезвычайно трудно. Феромонная защита не помогает, этим существам все равно что-то не нравится в земных машинах.
Другое дело — люди и, как оказалось, серраны. Уже на следующий день средний флаер «Нимрода» приземлился неподалеку от улья 137. Тот действительно ничем не выделялся на общем фоне. На деревьях-волосках висели установленные землянами системы наблюдения, но было их не очень много, потому что на Шеоле пятьсот сорок ульев консортиков — а ведь не исключено, что есть еще и необнаруженные.
Вряд ли, впрочем. Консортики — это не муравьи, их ульи размером с маленькие города, и большая часть была нанесена на карту еще в первое десятилетие изучения Шеола. Последний был найден семь лет назад, и то его пропустили только потому, что он расположен в узкой расселине и не виден с воздуха.
Урс Таркас остался дежурить во флаере. А Троост, Стувейра и на этот раз еще и Иржичкова зашагали по вязкой, густой массе, которая на Шеоле играет роль земли. Вокруг таскали всякий мусор жуки-гоблины, возводили какую-то постройку слюнодувы и волокли куски мертвого тяни-толкая мясорезы. Улей 137 находится неподалеку от полярных степей, и его фуражиры часто добывают колесников.
— Что будем делать? — осведомилась Стувейра. — Опять полоть сорняки?
— Да… — рассеянно ответил Троост, проходя мимо панцирных стражей. — И немного осмотримся. Надо выяснить, был ли аномалией тот жук-гоблин или что-то аномальное есть в самом улье.
— Возможно, все жуки-гоблины имеют шанс стать офицерами, — предположила Иржичкова. — Ведь это же так работает в других сообществах Шеола.
— Не совсем… но мы примем это в качестве рабочей гипотезы.
Других объяснений пока и не было — изнутри улей 137 выглядел точно так же, как все остальные. Они у консортиков не идентичны — ульи разбросаны по всей планете, так что немного различаются в зависимости от рельефа, климата и окружающей фауны.
Но не слишком сильно, поскольку природные условия Шеола не так разнообразны, как на Земле или Осоре. Если не считать покрытых «хитином» полярных шапок, где ульев консортиков нет, почти весь Шеол представляет собой однородный субстрат.
В улье 137 не было жуков-дилеров и некоторых других редких жизнеформ. Но все основные симбиоты консортиков присутствовали — грибководы, пластатели, кротоиды, мокрицы-акушерки, пауки-официанты, слизни-термостаты… Каждый занимался своим делом, не обращая внимания на чужаков, поскольку пахло от них привычно и знакомо. Все было как везде, но интуиция говорила Троосту, что здесь должно быть что-то еще.
— Зарождение разума — одна из величайших загадок вселенной, — говорил он, шагая по тоннелю, освещенному шеольскими светлячками. — Между животным и разумным существом нет четкой границы. Мы приняли за аксиому, что разум должен обладать некоторыми обязательными признаками, но он не возникает одновременно с ними. Эволюция действует медленно и поступательно, и прежде, чем жизнеформа начнет пользоваться примитивными инструментами, она проходит долгую стадию… умного животного.
— К чему ты это сейчас говоришь? — поинтересовалась Стувейра, пока Иржичкова брала образцы тканей с пульсирующей влажной стены. — Думаешь, что эти консортики разумные?
— Я думаю, что они вплотную к этому подошли, — произнес Троост. — И возможно, именно в этом улье… а также, возможно, в соседних, консортики и их симбиоты наиболее к этому близки.
— Смелая гипотеза, — произнесла серранка.
— Да, доказательств пока маловато, — согласился зверолов. — Единичный инцидент не доказывает ничего, нам нужно поймать побольше образцов и подвергнуть их тестированию. Однако действовать следует крайне осторожно, потому что если я прав — мы имеем дело с существами, вступающими в фазу примитивной цивилизации.
— А что это меняет? — не поняла Стувейра.
— По вашим законам — ничего. По нашим… все. Это коллективные существа, поэтому они, возможно, проскочат первобытнообщинный строй и сразу же начнут с городов, причем их общество будет многовидовым. Возможно, мы свидетели зарождения уникального, не знающего прецедентов разума.
— А они не начнут в будущем представлять опасность? — облизнула глаз Стувейра.
— Кто угодно может в будущем начать представлять опасность, — пожал плечами Троост. — В любом случае, говорить обо всем этом пока рано. Нужно убедиться, что это не было случайностью или в самом деле не заложено в жуках-гоблинах на уровне инстинктов. В конце концов, новые ульи как-то должны появляться, а жуки-гоблины в самом деле единственные существа, кроме консортиков, которые водятся во всех ульях без исключения.
Тоннель постепенно уходил все глубже. Внутренности улья представляли собой сложный лабиринт, и пришельцы со звезд всегда выбирали те ходы, что шли вниз. Троост следил за показаниями анализатора, биоскателя, а также еще одного прибора, разработанного специально для консортологов Шеола и не имеющего устоявшегося названия.
Он постоянно считывал состав воздуха, выдыхаемого землянами и серранкой, проверяя процент содержащихся в нем феромонов консортиков. При достижении уровня хотя бы в три десятитысячных процента следует немедленно возвращаться и как можно скорее покинуть улей.
Но пока что этот уровень ни у кого не достиг и одной стотысячной. Кожу защищали комбинезоны с магнитными экранами, в ноздрях сидели носовые фильтры. Еще надежней были бы только скафандры усиленной защиты, но в них чужаков немедленно атакуют.
Впрочем, этого не требовалось. Даже без всяких средств предохранения в улье можно спокойно провести до суток, а экспедиция точно не продлится так долго.
И к концу четвертого часа Троост решил, что больше тут делать нечего. Он питал надежду, что и в самом улье обнаружится что-нибудь аномальное, но тут все было как везде, а приборы ничего необычного не фиксировали.
— Сворачиваемся, — распорядился он. — Берем одного консортика — и на выход.
— Вот этот неплохой, шеф, — подала голос Иржичкова.
Они все были одинаковыми, эти сухопутные актинии. Различались только возрастом, да у некоторых наблюдались следы болезней или незначительные физические повреждения. Иржичкова выбрала особь молодую, но созревшую, совершенно здоровую и крепкую. Троост кивнул, включил гравимодулятор и стал извлекать консортика из земли. Тот выдернулся, как спелая морковка, представ перед звероловами целиком, со множеством корневидных щупальцев…
…А в следующую секунду все переменилось.
В улье 44, из которого был изъят предыдущий консортик, никто на похищение не отреагировал. Здесь же… в туннеле словно случилась автокатастрофа, так резко замерли все обитатели улья. Два жука-гоблина даже налетели на остановившегося сколопендрака, и с его спины полетели круглые розовые яйца.
— Мне это не нравится, — произнесла Стувейра, выхватывая стопер.
Десятки пар глаз смотрели на чужаков. С пришельцев словно сдернули шапки-невидимки, так пристально на них все уставились.
А потом шеольцы бросились все разом.
Оглушающие лучи накрыли весь туннель. Даже не пытаясь продолжать извлечение консортика, Троост стал отступать, хлеща вокруг себя стопером. С боков его прикрыли Иржичкова и Стувейра, и в туннеле начали громоздиться тела.
Но животных не убывало. Весь улей будто поднялся по тревоге. Симбиоты консортиков валили отовсюду, вылезали из отнорков, бежали по полу и ползли по стенам, а стрекозы-надсмотрщики — летели.
Стувейра разметала жуков, стрекоз и мокриц плазменным лассо, Иржичкова выставила силовой экран, Троост врубил на полную громкость шумовой генератор — и им удалось прорваться. Вокруг всех троих вздулись защитные поля, стоперы палили не переставая, земляне и серранка бежали со всех ног, и через пару минут их потеряли из виду.
Они свернули в какой-то отнорок и оказались в пустом и темном туннеле — здесь не было даже шеольских светлячков, так что Троост и Иржичкова перешли на инфракрасное зрение, а у Стувейры сильно раздулись ноздри. На какое-то время они получили передышку.
Но они все еще были в улье, причем ушли еще глубже. Отовсюду доносились шорох, стрекотание, звуки быстрых шагов — их продолжали разыскивать и преследовать. Обоняние у обитателей ульев хорошее, а феромонная защита, похоже, работать перестала.
— Я не ожидал такой реакции, — признался Троост. — Этот улей и правда отличается от других.
— Шеф, может, они и правда уже почти разумные? — предположила Иржичкова. — Или даже не почти…
— Разберемся с этим, когда отсюда выберемся, — сказал зверолов, вынимая бластер.
В дальнем конце туннеля появились два панцирных стража. Похожие на гигантских трилобитов, покрытые слоем плотного, пористого хитина, с мощными мандибулами и массивной головой-тараном, они были даже не солдатами, а живыми крепостями, служили несокрушимой преградой на пути любой угрозы улью. Превращенные эволюцией в сплошную броню и оружие, они не могли даже есть самостоятельно — пищу им вкладывали в рты пауки-официанты.
Стувейра выстрелила из бластера.
Однако не в панцирных стражей. Она выстрелила в потолок, широким лучом — и пульсирующая дышащая почва Шеола обвалилась, перекрывая туннель. С другой стороны раздался скрежет мандибул — но панцирные стражи не умели рыть, как кротоиды, и впали в замешательство.
— Поищем другой путь, — сказал зверолов.
Стувейра пошла вперед, сжимая свой любимый бластер-карабин. Иржичкова и Троост двинулись следом — вперед и вниз, поскольку этот отнорок уходил в совсем уж глубину. Кажется, его давно забросили — живых существ не встречалось, только иногда попадались остатки старой грибницы. Света тоже не стало, и все включили фонари.
А потом на пути попался консортик… мертвый. И сразу стало понятно, почему тоннель забросили — исходящий от этих существ приятный аромат после смерти сменился чудовищной вонью, ядовитыми миазмами, которые проникли даже сквозь носовые фильтры. Стувейра вскинула ладони перед лицом и страшно зашипела, Иржичкова резко надула щеки и выпучила глаза.
— Надо же, как эти твари воняют, когда дохлые, — пробормотала серранка, бешено облизывая глаза.
— Самое удивительное, что запах все еще не выветрился, да и тело все еще не разложилось, хотя смерть явно наступила много лет назад, — произнес Троост, глядя на данные анализатора.
— Еще одна загадка этого улья, — сказала Иржичкова. — Шеф, мы идем дальше?
— Назад пути нет, — пожал плечами зверолов. — Таркас к нам сквозь эту толщу не пробьется, спасатели тоже прибудут не скоро. Попробуем найти другой выход.
В душе Троост опасался, что они в западне. Что это просто брошенная ветка, которая закончится тупиком. Но тоннель уводил их все глубже, даже не думая заканчиваться. Кажется, он шел спиралью, представляя собой какой-то немыслимой длины колодец.
Однако другого пути не было, так что земляне и серранка продолжали идти в неизвестность. Звуки улья совершенно стихли, а биоискатель не фиксировал в пределах трехсот метров вокруг ни одной активной жизнеформы, кроме самих звероловов.
Правда, на Шеоле его показаниям следует доверять с оглядкой. Здесь биоискатели откровенно сбоят, поскольку сама почва этой планеты, верхние несколько ее километров — это живая субстанция, невероятно толстый слой протоплазмы. Ни на одной другой планете нет ничего подобного, и биоискатель дает очень приблизительные сведения. Все-таки работает, в отличие от той же Гералии, но часто ошибается.
Дальше встретилось еще несколько мертвых консортиков. Это само по себе было необычным, поскольку в мертвом виде этих существ прежде не находили. Вскрывать вскрывали, конечно, но именно скончавшихся естественной смертью не наблюдали.
А тут… все новые и новые. Это походило на какое-то кладбище.
— Вероятно, здесь случилась какая-то эпидемия, — произнес Троост. — Что-то убило всех, кто был в этой ветке, но остальные трупы отсюда унесли или они просто разложились без остатка, а вот консортики… хм…
— Или это… дом престарелых! — воскликнула Иржичкова. — Может быть, старых консортиков выкапывают и переносят сюда и тут они доживают последние дни? Или это делают с уже мертвыми — и тогда это кладбище!
— А ведь вполне возможно, — кивнул Троост. — Так или иначе, нам повезло, что здесь есть такое место, потому что обитатели улья его явно избегают.
— Если только впереди нас не ждет тот, кого они кормят этими трупами, — проворчала Стувейра. — Мы спускаемся в какой-то Ссил’тетх.
— Куда? — испуганно спросила Иржичкова, обходя очередного мертвого консортика.
— Ссил’тетх, — повторила серранка. — Й’гатхлот. Гнездо Невылупившихся. Безгласная Бездна. Край Сгнившей Пасти. Подземное царство Ке’Зора и прислужника его Йок-Тохура.
— А, древние мифы, — успокоилась Иржичкова.
— Да, из тех времен, когда мы верили в… жуткие вещи, — произнесла Стувейра. — Сейчас от них остался только Дра’Зор, да и его мало кто воспринимает всерьез.
А накрывающий Шеол протоплазменный слой тем временем подходил к концу. Биоискатель сообщал, что мощный пласт микроорганизмов редеет, что в его составе все больше обычного грунта и все меньше нуклеиновых кислот. Зато воздух становился свежим и чистым — в нем понижалась концентрация микроорганизмов.
А потом тоннель закончился. В очередной раз повернув, звероловы оказались в тупике.
— Они просто зарывались все глубже, пока им не надоело, — констатировала Стувейра. — Идем назад?
— Предлагаю сначала подкрепиться, — сказал Троост. — Не знаю, как вы, а я порядком проголодался. К тому же разумным будет переждать, пока не стихнет тревога.
— А она стихнет? — с беспокойством спросила Иржичкова.
— Это все-таки животные, хоть и высокоорганизованные. Думаю, если мы выдержим приличествующую паузу и вернемся как ни в чем не бывало, на нас никто не обратит внимания. Нужно только обновить феромонную защиту.
Троост достал походный репликатор и принялся синтезировать всем бутерброды. Себе — с густым песто из рукколы, вялеными томатами и ломтиками моцареллы на жареном хлебе. Иржичковой — из цельнозернового хлеба с авокадо, слабосоленой семгой, листьями шпината и легким соусом из йогурта с укропом. Стувейре — на ржаном хлебе (в последнее время она к нему пристрастилась), с толстым слоем сала, говяжьим бифштексом, сыром, луковыми кольцами и горчицей.
— Досадно, шеф, — сказала Иржичкова, запивая бутерброд чаем из фляжки. — Столько топали, а теперь просто назад, по тому же пути.
— Возможно, и не придется, — задумчиво произнес Троост, все это время рассматривавший стену. — Если верить анализатору, эта стена моложе остальных. Возможно, тут просто случился обвал, и если мы его раскопаем… хм…
Стувейра с сомнением поскребла стену когтями. Предложение показалось ей глупым. Что толку раскапывать проход в никуда? Раз консортики бросили это ответвление, там ничего и нет.
Но за два года в экипаже «Нимрода» Стувейра дир Тессарра не раз наблюдала профессиональное чутье капитана Трооста, так что спорить не стала. Она молча взяла гравимодулятор и принялась вынимать из стены кубы плотной спрессованной массы. Удерживая их лучом, серранка переносила вырытое подальше и укладывала штабелями.
Всего она вынула двадцать пять кубов. После этого с другой стороны открылась пустота. Троост посветил в нее фонарем и увидел все такой же тоннель… но вдали он, кажется, расширялся.
И там что-то лежало.
Еще один консортик. Тоже мертвый, но не торчащий в земле, как предыдущие, а лежащий на боку, с вывороченными корнями. И от него не шло запаха — он совершенно высох и даже мумифицировался.
— Если верить анализатору, ему десять тысяч лет, — изумленно произнес Троост.
— Неплохо сохранился, — сказала Стувейра, касаясь трупа сильно удлинившимся униором. — Но выхода на поверхность я тут не вижу. Конечно, не исключено, что если мы будем и дальше идти в том же направлении, то выйдем с другой стороны планеты, но я считаю такой план плохим.
— Думаю, до таких крайностей мы не дойдем, — пообещал Троост, шагая вперед.
И в самом деле — через несколько минут тоннель расширился еще сильнее, а потом… закончился. Звероловы оказались в огромном зале.
Они замерли у входа, изумленно разглядывая находку. То была не просто пещера, подземная полость. Безусловно искусственное сооружение, дело рук разумных существ. Консортики не смогли бы такое выстроить, хотя их ульи и похожи на грубую версию чего-то подобного.
Под ногами был блестящий в лучах фонарей черный камень. Потолок подпирали гигантские колонны. Стены, пол, свод — все испещрено неэвклидовой геометрией. Углы сходились там, где должны быть прямые линии, а плоскости изгибались внутрь самих себя. В стенах были ниши, к которым вели сложноустроенные пандусы. А в нишах восседали опять же консортики — и все до единого были мертвы.
Они высохли так, что казались статуями. Растительными горгульями, восседающими тут словно в сенате. Их было не меньше полусотни — и первую минуту Троост, Стувейра и Иржичкова просто молча на них смотрели, водя по стенам фонарями.
Потом звероловы прошли дальше, и там их внимание привлекли другие детали обстановки. В конце зала возвышалась колоссальная звездообразная платформа, а на ней то ли сломанная машина, то ли окаменевший организм. Чем бы оно ни было, оно занимало добрую четверть помещения, от него тянулись то ли гибкие трубы, то ли хоботы, а в нескольких местах были отверстия непонятного предназначения. Рядом выстроились полукругом каменные контейнеры, и к ним тянулись каналы, заполненные не водой, а густой, маслянистой субстанцией, испускающей тошнотворное зеленоватое свечение.
— Вероятно, когда-то это было живым существом, — сказал Троост, изучая показания анализатора. — Но на Шеоле не водится ничего подобного.
— Это… это что, ксеносы, шеф? — вертела головой Иржичкова. — Инопланетяне?..
— Возможно. А возможно… как раз аборигены.
— Аборигены? — не поняла кипер.
— Мы предполагали, что в улье 137 зарождается разум. Но теперь я думаю, что все наоборот. Этот улей — последний, в котором какие-то проблески разума все еще сохранились.
— Да ладно, — повернулась к Троосту Стувейра. — Хочешь сказать, эти актинии были разумными?
— Судя по тому, что мы видим — да. Это либо аборигенное население Шеола, либо они когда-то сюда прибыли… да так тут и остались. Одно можно сказать с уверенностью: нынешние консортики — их одичавшие потомки. Йеху, когда-то бывшие людьми.
Троост усилил свет фонаря и прошел дальше в зал. Медленно идя вдоль стены, он смог рассмотреть барельефы и иероглифы. Вырезанные в черном блестящем камне, те казались живыми, постоянно движущимися, перетекающими друг в друга.
Стувейра тем временем поднялась по одному из пандусов, к особенно крупному мертвому консортику. В нишах оказались не только они, но и… судя по всему, их имущество. Сферы из черного материала, металлические диски с прикрепленными спиралями, склянки с высохшей от времени субстанцией.
А Иржичкова слушала. Пока остальные обследовали находку, она стояла у входа как вкопанная, и с каждой минутой ей становилось все страшнее. На этой огромной глубине, в давно брошенном подземелье царила тишина — но она казалась девушке громче любого гула. То был звук пустоты. Звук одиночества, длившегося миллионы лет.
И ей все сильнее казалось, что они тут не одни. Что древние камни следят за вторгшимися в их гробницу пришельцами. Без враждебности, равнодушно, но от этого становилось еще жутче.
Считая Шеол, Иржичкова посетила четырнадцать экзопланет, причем многие из них для обычных людей недоступны, на них нельзя просто полететь, купив билет на пассажирский лайнер. Она считала себя опытной путешественницей, хотя и безусловно уступала в этом шефу.
Но прямо сейчас ей хотелось оказаться в любом другом месте.
— Шеф, давайте уйдем, — слабым голосом попросила она.
Троост отошел далеко и услышать Иржичкову не мог. Но инфы работали исправно, так что их могли разделять хоть целые километры. Зверолов оторвался от разглядывания рисунка в камне и повернулся к киперу.
Богуслава Иржичкова сопровождала его уже в двенадцатой экспедиции. Летала на «Нимроде» девять лет. Была старшим кипером с тех пор, как Латиша Эмекун вышла замуж и перевелась в зоопарк.
И Троост был далек от того, чтобы игнорировать ее интуицию. Он нахмурился, повернулся к Стувейре, которая шагала по звездообразной платформе… и услышал щелчок.
Он был невероятно тихим. Но здесь, в этом огромном зале, прозвучал как выстрел. Стувейра на что-то наступила — и платформа под ней чуть заметно опустилась.
— Стувейра дир Тессарра, немедленно отступайте, — произнес Троост спокойным, официальным голосом. — Это приказ.
Серранка резко развернулась и попятилась. Она и сама уже видела, что жидкость в каналах начинает медленно течь к фантасмагоричной машине, и та… приходит в движение!
Удивительно, но механизм вымершей цивилизации до сих пор действовал! Его хоботы задрожали, поглощая маслянистую жижу, и из отверстия в центре хлынуло… нечто.
Некая тестообразная субстанция. Поток протоплазмы, как немедленно сообщил анализатор. Густое жирное месиво… вспухающее во множестве мест сразу. Из него начали вылезать лапки, крылья, хвосты, мандибулы. Высовывались головы — и на них были глаза, и в этих глазах светилась жизнь.
А потом оттуда выметнулись щупальца. Хоботы. Псевдоподии. Одно едва не дотянулось до отступающей Стувейры — и отшатнулось, пораженное парализующим лучом.
Стувейра помчалась назад что есть духу. Сделав два выстрела из стопера, Троост сменил его на бластер и открыл огонь по удивительно быстро распухающей субстанции. Та дергалась от боли, колыхалась, но продолжала расти и вздуваться, выделяя из себя все новые жизнеформы. Некоторые уже почти отделились, почти вылезли из своей… утробы.
Тут были жуки-гоблины, панцирные стражи, пластатели, мясорезы, сколопендраки… все основные обитатели ульев консортиков! На глазах звероловов они появлялись на свет сразу взрослыми, издавали скрежещущие звуки, хаотично двигались…
И вместе с ними в подземный зал пришел страх. Необоримый липкий ужас от ощущения чего-то невероятно чуждого, нездешнего, неизвестного…
— Уходим, — сказал Троост, едва Стувейра добежала до них с Иржичковой.
Назад они трое бежали так, словно участвовали в Олимпийских играх. Не будь у Трооста уплотненных мышц, минерализованных костей и фильтрующей сети в легких, к концу пути он бы совсем запыхался. Все-таки девяносто два года — это уже не мальчик.
К счастью, его предположение оказалось верным — к их возвращению в улье было уже спокойно, о них троих забыли, а сделанный бластером завал успели раскопать. Но задерживаться в улье не стали — Троост не брался предполагать, что тут начнется, когда наверх поднимутся порождения древней машины. Они как можно быстрее выбрались наружу, где возле флаера «Нимрода» уже стояли три других — местных биологов. Рядом парили шесть охранных дронов.
— Мы уже собирались за вами идти, — сказал прилетевший лично профессор Росси. — Слышал я о ваших похождениях, Троост, но такого не ожидал. Для вас это дело чести, что ли — везде устраивать тарарам?
— Ну почти, — пожал плечами зверолов. — Зато мы, кажется, выяснили, что собой представляют жизнеформы Шеола… да и вообще вся эта планета.
— М-м-м?.. — вскинул брови Росси.
— Подробности еще изучать и изучать. Но судя по тому, что мы видели — когда-то тут была высокоразвитая цивилизация. Только совсем иного типа, нежели привычные нам.
— Ого! — изумился Росси. — И куда же она делась?
— Предстоит выяснить. Но я почти уверен, что консортики — их деградировавшие потомки. А все их симбионты, да и вообще, возможно, все или почти все обитатели Шеола — одичавшие биороботы. Перешедшие к самостоятельному размножению, но сохранившие часть прежних алгоритмов.
— Уф-ф-ф-ф, — вытер лоб Росси. — Умеете вы шокировать. Но как вы про это узнали? Что такое вы нашли под ульем 137?
— Это тоже еще предстоит выяснить. Нам, к сожалению, пришлось от него бежать, сверкая пятками. Так что… видимо, дальнейшее за вами, профессор. Если, конечно, вы не разочаруетесь теперь в консортологии.
— Ну что вы, что вы, — усмехнулся Росси. — Конечно, наука, которой я посвятил полвека, теперь перевернулась вверх тормашками, но… от этого она стала только интереснее. Подумать только, что Шеол пополнил список планет с вымершими цивилизациями.
— А вот здесь спорно, — произнес Троост. — Не уверен, что их можно отнести к вымершим.