28.11.77, в 19:00 UT Маартен Троост все еще пытался понять, чем питается кушу-нудумму. У этого животного нет рта и вообще пищеварительной системы — только сложный и очень мощный дыхательный аппарат. Но неужели для жизни ему хватает одного только воздуха?

Сомнительно. Всем существам, ведущим активный образ жизни, нужно что-то большее. А кушу-нудумму ведет очень активный образ жизни, особенно пока маленький.

С возрастом это существо, похожее на безротую помесь крокодила и тюленя, становится более апатичным и ленивым, но в детстве и юности они удивительно юркие, быстрые и подвижные. А учитывая то, насколько молодые кушу-нудумму отличаются от взрослых, неудивительно, что их долгое время принимали за двух разных животных.

В основном это из-за меха. Как и все обитатели этой планеты, кушу-нудумму рождаются и живут в вечном холоде и темноте. И первые почти двадцать лет жизни их покрывает искрящийся белый мех. Потом они лысеют, но взамен накапливают толстый слой подкожного жира, который согревает их даже при минус ста двадцати градусах — это обычная температура планеты Нибиру.

Троост работал на Нибиру шестой месяц. Ни «Нимрод», ни другие корабли-звероловы прежде не посещали эту удивительную планету — а ее фауна более чем достойна быть представленной в Венерианском зоопарке. Здесь встречаются такие жизнеформы, которых нет больше нигде в исследованной части космоса.

Нибиру — одна из самых уникальных планет, открытых землянами. Ей дали такое название, поскольку Нибиру — блуждающая планета. У нее нет собственной звезды.

В этом она не уникальна, конечно. Блуждающие планеты — чрезвычайно распространенное явление, их не меньше, а то даже и больше, чем звезд. Однако точное их число неизвестно, поскольку их гораздо сложнее обнаруживать — как в обычном пространстве, так и в гипере. Если звездных систем земляне открыли и исследовали уже больше тысячи, то планет-сирот пока что было найдено всего восемь.

Семь из этих восьми — просто холодные безжизненные глыбы, вечно летящие сквозь космическую тьму. Но восьмая… на восьмой была найдена жизнь. Очень необычная жизнь, приспособившаяся к вечному холоду и темноте.

Эту планету и назвали Нибиру.

Из-за своего уникального положения и некоторых аномальных явлений Нибиру находится в списке планет с особым статусом — вместе с Проксимой Центавра, Шеолом, Иннаа, Гералией и Простаком. Все это планеты, чем-то отличные от всех прочих, чем-то особенно интересные, из-за чего они закрыты для свободного посещения.

Конечно, «свободное посещение» звучит немного иронично, когда речь о других звездных системах. Можно подумать, у кого-то есть возможность свободно посещать любую систему, какую вздумается. Пассажирские лайнеры ходят только к звездным колониям, и только в звездную колонию любой желающий может отправиться с турпоездкой. В остальных системах есть только шахтерские городки, планетарные лесничества, научно-исследовательские станции или вообще ничего — и летают в них только по работе.

Но научная экспедиция может отправиться на любую планету по своему усмотрению, ни у кого не спрашивая разрешения. При наличии собственного звездолета — достаточно уведомить соответствующий госкомитет. Если собственного звездолета нет — дождаться корабля-снабженца, если на выбранной планете есть постоянная станция, или подать заявку на отправку экспедиционного судна. Межзвездные полеты даже в двадцать пятом веке, увы, остаются непростым делом, так что здесь не получится просто войти в порт-кабину и выбрать точку назначения.

У Трооста собственный звездолет есть уже тридцать два года. Тридцать два года он — бессменный капитан «Нимрода». Разумеется, он не принадлежит ему в том смысле, как одежда или квартирабль. «Нимрод», как и все корабли-звероловы, приписан к Венерианскому зоопарку. Но Маартен Троост распоряжается тем, куда он полетит, и за ним остается решающее слово в выборе следующего места отлова.

И в этот раз он выбрал Нибиру. Решил добить список планет с особым статусом.

На самом деле в этом списке есть еще несколько миров, но остальные не имеют жизни и интересуют либо археологов, либо геологов, либо физиков, либо ученых иного рода. Отправлять на них корабль-зверолов — пустое дело.

А вот Нибиру… Ничего не едящие кушу-нудумму — лишь малая часть удивительного на этой холодной темной планете. Жизнь тут безусловно углеродная, но во многих отношениях странная.

Взять хотя бы одну из главных загадок Нибиру — призраков. Их видели неоднократно — странные светящиеся силуэты. Но видели только человеческими глазами — дроны оставались слепы, биоискатели ничего не обнаруживали. По всей видимости, это галлюцинации или миражи, особым образом преломляющийся воздух… но каковы причины? Ученые пытаются найти ответ уже больше семидесяти лет, на Нибиру постоянно работает множество специалистов.

Эта планета притягивает ученых, как свет мотыльков. Слишком много тут интересного и необычного, даже несмотря на постоянную темноту и адский холод. Воздух-то в целом подходит для дыхания человека, особенно при наличии фильтрующих сетей в легких, но температура его никогда не поднимается выше минус сорока, да и подобное-то считается здесь аномальной жарой.

За отсутствием собственной звезды Нибиру промерзла на многие километры вниз. Но все-таки не так сильно, как могла бы, поскольку само ее ядро генерирует тепло. В глубинах Нибиру есть жидкая вода, геотермальные источники и обширные подземные полости, в которых и сосредоточена большая часть местных жизнеформ. Там настоящее буйство подземной фауны, приспособившейся к таким экстремальным условиям.

Именно под землей большую часть минувших пяти месяцев работал и Маартен Троост. Из-за этого экспедиция и продлилась дольше обычного — «Нимрод» в эти подземелья опуститься не мог, так что добычу приходилось доставлять издалека, делать долгие рейсы. Троост со Стувейрой избороздили тысячи километров ледяных пещер и собрали больше пятисот жизнеформ. Биокупол «Нимрода» практически заполнен и не сегодня завтра корабль-зверолов отправится домой.

Но еще не сегодня. И еще не завтра. К концу экспедиции Троост решил уделить внимание и поверхности Нибиру, хотя здесь фауны не в пример меньше, едва ли один процент от общего числа обитателей планеты. Если не считать таинственных призраков, тут водятся только кушу-нудумму и несколько других животных, которые питаются в основном друг другом, потому что ни флоры, ни микрофауны в этой ледяной пустыне нет.

— Кушу-нудумму — нижнее звено пищевой цепочки поверхности планеты, — сказал Троост внимательно слушавшей Стувейре. — Они уязвимые, медлительные, малоподвижные и питаются… видимо, ничем. Зато ими питаются многие. Второе звено — насруку, он тоже малоподвижный, но ему быстро бегать и не нужно. Он вмораживается в лед, ожидает проползающего мимо кушу-нудумму и выбрасывает две серповидные конечности, пронзая жертву. Через поры в них он всасывает внутренности.

— Так, — кивнула Стувейра, делая пометку для дронов-охотников.

— Третье звено — атру-шаккану. Это стайный хищник — размеров с собаку, но плоский, почти дискообразный. Атру-шаккану слеп, но у него отличное обоняние, и он обычно не охотится сам, а ищет насруку, который только что убил кушу-нудумму. Атру-шаккану отбивают добычу и съедают ее сами, потому что так им проще. Наконец, четвертое звено — белет-нур, древообразный полип размером до пятнадцати метров, который медленно перемещается, запуская во все стороны невероятной длины щупальца. Белет-нур пожирает всех трех вышеупомянутых.

— Какие странные названия, — сказала Стувейра. — Все забываю спросить, почему на этой планете все звери называются так странно.

— Это один из мертвых земных языков — ассирийский. Традиционно названия жизнеформ Нибиру даются на нем.

— Понятно, — сказала Стувейра, глядя на то, как капитан в очередной раз просвечивает биоискателем зверя, похожего на короткого лысого орроука. — И эти, значит, ничего не жрут.

— Они должны чем-то питаться, — ответил Троост. — Здесь ведь даже нет солнечного света, только звездный. На одном воздухе так не разжиреешь.

— Но они хотя бы пьют?

— Нет. У них нет ртов. Нет желудков. Кушу-нудумму — это толстый слой жира, мышц и кожи, окружающий нервную и дыхательную систему. Дышат они много, они втягивают воздух, как киты — воду, но в здешнем воздухе нет никакой микрофауны, которая могла бы их питать. Тут даже бактерии присутствуют в следовых количествах.

— Тогда как? Они же не растения.

— Вот эту загадку и пытаются разгадать биологи.

— Я уже говорила, что думаю по поводу вашего интереса к вещам, которые никак вас не касаются и абсолютно бесполезны, — облизнула глаз Стувейра. — Но это ваше право. Ты хочешь задержаться, чтобы разгадать эту загадку?

— Не думаю, что мне это удастся, — вздохнул Троост. — Мы просто соберем обитателей поверхности и отправимся домой. Твой контракт заканчивается через два месяца, а мы договорились, что на Осор я подброшу тебя на «Нимроде».

— Да, — только и ответила Стувейра.

Отлов этих нескольких видов занял четверо суток. С атру-шаккану было проще всех. Насруку пришлось выкапывать и забирать с целым пластом вечной мерзлоты. Белет-нур привезли на грузовом флаере, и только одну особь, молодую и некрупную, зато готовящуюся дать потомство. Троост бы вообще предпочел наловить детенышей, как обычно и делают с особо крупными жизнеформами, но у белет-нур они несколько лет прикреплены к своей матери.

Но больше всего проблем доставили именно кушу-нудумму. Поймать-то их было легче легкого, они даже не убегали, а только ворчали и издавали глухие хлопающие звуки. И первое время даже казалось, что они нормально себя чувствуют в вольерах «Нимрода», что им действительно достаточно для жизни простого воздуха.

Троост получил на этот счет четкие инструкции от местных биологов. Держать кушу-нудумму в просторных вольерах с постоянным доступом свежего воздуха — им его требуется очень много, при малейшей спертости начинают задыхаться. Работающие на Нибиру ученые содержат кушу-нудумму в специальных загонах на открытых пространствах или вообще наблюдают за ними в природных условиях.

Но корабль-зверолов доставлял на Венеру и не таких баловней. Троост и Урс Таркас создали целую систему, чтобы кушу-нудумму не испытывали нужды в кислороде. Свежий воздух в вольер закачивали в огромных количествах — там словно все время дул мощный ветер. Внутри же поставили еще и рециркулятор, чтобы воздух даже на секунду не оставался старым.

И однако кушу-нудумму этого оказалось недостаточно. Уже к концу первого дня они стали демонстрировать явные признаки кислородного голодания. Воздуха прибавили еще, их вольеры превратили в настоящие аэротрубы, туда трудно стало зайти — но и этого кушу-нудумму не хватило.

Пришлось временно перевести их наружу, за пределы звездолета. Там они сразу успокоились и стали жадно дышать ноздрями, в два ряда идущими вдоль их жирных спин.

— Ничего не понимаю, — сказал Троост. — Воздух же по составу такой же, как на планете?

— Конечно, шеф, — кивнула Иржичкова. — Три раза проверили.

— Никаких вредных примесей?

— Нет, конечно.

— Может, у них клаустрофобия? — предположила Дауканте. — Не выносят закрытых пространств?

Троост погладил бороду, снова просматривая все, что выяснили о кушу-нудумму за семьдесят лет их исследования.

Немало на самом деле. Это одно из самых распространенных животных Нибиру, и им занималось больше сорока ученых, в том числе такие маститые, как Грета Фогель, Чингиз Алиев, Йонатан Бен-Ами и Суламифь Перес.

Суламифь Троост знал очень хорошо — она тоже прежде была звероловом-капитаном, командовала «Михаилом Пришвиным», на котором Троост летал с 2426 по 2445, когда уже стал штатным звероловом сначала Керкирского, а потом Венерианского зоопарка, но еще не получил собственного звездолета. Девятнадцать лет он был в той же роли, в которой сейчас Стувейра — старшего помощника. В 2445 со стапелей сошел «Нимрод», заменивший ушедший на слом «Ной», и его капитаном стал Маартен Троост.

Суламифь Перес еще три года пролетала на «Михаиле Пришвине», но в 2448 закончила с экспедициями, решив осесть на одном месте и заняться исследовательской работой. Ее выбор пал на Нибиру, на котором она и провела десять лет, до самой смерти.

Читая ее заметки, Троост словно встретился со старым другом.

Правда, Суламифь не успела разгадать тайну кушу-нудумму. Ими она занялась в последнюю очередь, считая эту проблему тривиальной и уверенная, что разрешит ее в два счета. Скорее всего, и правда бы разрешила, будь у нее побольше времени — Суламифь Перес была биологом от бога. Увы, ей был уже двести один год, и она скончалась, не закончив исследования.

И однако на определенные мысли они Трооста навели. Суламифь делала заметки беспорядочно, она вообще не отличалась аккуратностью, но Троост сразу заметил штришок, неочевидный для тех, кто не пролетал девятнадцать лет с этой старой ворчуньей.

Одна короткая фраза. Без ответа, просто пометка на полях: «В какую сторону они дышат?-!»

Именно так, с вопросительным и восклицательным знаками через дефис. Так Суламифь помечала пришедшие в голову идеи, догадки, озарения. А значит, в этой фразе ключ, который она просто не успела или не захотела расшифровать. Возможно, хотела вначале твердо убедиться или получить доказательства — Троост и сам предпочитал хранить молчание, пока не уверялся в своей правоте на все сто процентов.

— В какую сторону они дышат? — медленно произнес он, глядя на ползающих по ледяной корке кушу-нудумму.

— Сейчас в восточную, — ответила Иржичкова, возясь с уборочным дроном. — Оттуда ветер дует, им нравится.

— Ветер, — повторил Троост, вызывая на визор субэкраны сразу биоискателя и анализатора. — Ветер… Богуслава, вы не возражаете, если мы задержимся на Нибиру еще на денек-другой?

— Конечно, шеф, — с энтузиазмом кивнула кипер. — Хоть на неделю, если надо.

Оказалось и правда надо. И даже не на неделю, а на две. «Нимрод» стоял заполненным до отказа, киперы не покидали биокупола, ухаживая за животными, а Троост и Стувейра носились по всей планете на флаерах — вместе и раздельно.

Троост поделился с серранкой своей догадкой, потому что ему требовалась помощь, и та аж зателепала языком — настолько неожиданно это прозвучало. Но потом молча кивнула, одновременно облизывая глаз, и взяла еще пачку антигравитантов.

…Они вместе вошли в планетарное лесничество 17.12.77, в 7.05 UT. Стувейра несла раздутый до размеров пляжного мяча силовой пузырь, кажущийся совершенно пустым. Троост поздоровался за руку с комендантом Нибиру — Бьорном Н’Диайе, высоким светлокожим мужчиной с седыми волосами и аккуратной бородкой, — и довольно сказал:

— Извините, что так долго злоупотребляли вашим гостеприимством, Бьорн. Но мне кажется, дело того стоило.

Комендант пригласил гостей в кают-компанию, где почти сразу собрался весь персонал станции, и там Троост дал ответ даже не на одну, а сразу на две загадки Нибиру.

— … Кушу-нудумму питаются призраками, — сказал он, встряхивая силовой пузырь. В том на секунду что-то засветилось. — Понимаю, как это звучит, но на этой планете мы встретили форму жизни в беспрецедентном состоянии — газообразном. Не в виде аэрозоля из мельчайших организмов, а крупную самостоятельную жизнеформу, существующую в виде газообразной субстанции. Большую часть времени призраки пребывают в разреженном состоянии, так что биоискатели их не видят, а анализаторы фиксируют как просто часть атмосферы — немного дополнительного водорода и углекислоты. Но когда дует ветер, их несет по нему помимо воли, и они, чтобы не «развеяться», сгущаются в более плотные туманности. При особенно сильном сгущении начинают светиться.

Несколько секунд в комнате отдыха царило молчание, а потом сотрудники лесничества загомонили, повскакивали с мест, стали пристально разглядывать то, что сидело в силовом пузыре… рассмотреть этого невидимку, впрочем, не выходило. Многие достали анализаторы, сканеры, на лицах стало появляться сомнение, потому что все приборы показывали, что в силовом пузыре самый обычный воздух, хотя и плотнее, чем обычно на Нибиру.

— Даю честное слово, — предложил Троост, весело сверкая глазами. — Я пока не могу ответить, как устроена эта форма жизни и как сохраняет свою внутреннюю среду без всякой оболочки, без тесных контактов между молекулами и без всяких признаков ДНК, но полагаю, что это работа уже для физиков. Полагаю, здесь мы столкнулись с принципиально новым состоянием внеземной жизни, и не исключено, что это не единственная газообразная жизнеформа на Нибиру. Возможно, что тут, невидимая для нас, существует целая биосфера со множеством видов.

— Вы совершили удивительное открытие, Троост, — сказал комендант Н’Диайе.

— Удивительное, но совершил его не я, — покачал головой Троост. — Почти всю дистанцию прошла моя коллега, Суламифь Перес, а я просто подхватил эстафетную палочку у самой финишной черты.

— И тем не менее.

— Ну, передаю его вам, — сказал зверолов, вручая коменданту силовой пузырь. — На Венеру этих невидимок везти нельзя, пока не выясним, чем питаются уже они, а на это времени уже нет. И кушу-нудумму мы, конечно, тоже выпустим… хотя и жаль.

Уже у флаера Трооста и Стувейру догнал запыхавшийся мужчина в экспериментальном гипер-скафандре. Отбрасывая на ходу шлем, он укоризненно сказал:

— Ну знаете, Троост, вы мне, конечно, подложили здоровенную свинью.

— Олбриттон, вы?.. — изумился зверолов. — Рад снова вас видеть!.. Стувейра, познакомься, это Марк Олбриттон, крупный астрофизик. Мы с ним вместе летали на корабле-пионере.

— Худой, желтые волосы, усы и бородка, — окинула астрофизика беглым взглядом серранка. — Теперь отличу. А что ты ему сделал?

— А вот тут теряюсь в догадках, — сказал Троост. — Олбриттон, чем я вас обидел? Я даже не знал, что вы на Нибиру.

— Уже третью неделю, прибыл с кораблем-снабженцем, — все еще немного раздраженно ответил астрофизик. — Честно говоря, я тоже не знал, что вы на Нибиру, а то бы заглянул поздороваться. А меня лично вы ничем не обидели, конечно… честно говоря, я просто раздосадован тем, что зря сюда летел.

— М-м-м?..

— Я исследовал призраков Нибиру. Вы же помните мою теорию о жизни в гиперпространстве? У меня была гипотеза насчет того, что эти «призраки» — это проявления квантовых прорех. Я предполагал, что на планетах-бродягах, в отличие от обычных, четырехмерный континуум более слабый, поэтому классическое пространство пересекается с гипером в том числе на поверхности самих планет. Я три недели пытался что-нибудь засечь… а потом являетесь вы, и говорите, что эти призраки — просто болотный газ… ну то есть не болотный газ, но что-то настолько же тривиальное.

— Вы зря так говорите, — немного даже возмутился Троост. — Открытие газообразной формы жизни — это беспрецедентное событие в мире биологии. Ничего подобного прежде нигде не находили.

— Я далек от того, чтобы преуменьшать ваши достижения. Просто… я раздосадован тем, что зря сюда летел. И что моя гипотеза провалилась, конечно. А вы теперь домой, верно?

— Да, мы и так слишком задержались. Я пропустил клятву внучки… честно говоря, не уверен, что эти призраки того стоили.

— В таком случае не подбросите ли меня домой? На Нибиру меня больше ничего не интересует, а ждать пять месяцев до следующего корабля-снабженца не очень хочется.

— Конечно, у нас целых три каюты свободны, — широко улыбнулся Троост.

— Только у меня с собой оборудование. Я собирался проводить тут эксперименты… у вас есть грузовой флаер?

— Есть, конечно. Сейчас вызову.

Оборудование Олбриттона оказалось весьма громоздким. Из-за него пришлось задержаться еще на полдня — пока-то доставили эти сорок тонн на «Нимрод», пока-то нашли для них подходящее место. Биокупол был набит под завязку, так что компактнее переложили запасы в трюме, передвинули контейнеры с пищевой заправкой.

Но в конце концов корабль-зверолов поднялся в воздух, неся на борту две тысячи двести тридцать девять особей пятисот тринадцати разных видов, в том числе пять человек и одну серранку. Между Землей и Нибиру сорок два световых года, так что лететь предстояло ровно неделю.

Первые дни прошли в штатном режиме. Звероловы и киперы присматривали за живым грузом, бортмеханик — за механизмами, корабельный мозг прокладывал курс. Олбриттон решил не терять зря времени, развернул в трюме свою установку и стал проводить те же эксперименты, что на «Джеймсе Кэмероне», почти не покидая машинного отделения.

— Раз уж так вышло, извлеку из этой ситуации пользу, — сказал он зашедшему его навестить Троосту. — Я уже несколько раз выпускал манки, на самых разных кораблях, но вот на корабле-зверолове ни разу. Возможно, это что-то даст.

— А в чем разница? — не понял Троост.

— Множество живых существ на борту. Когда мы с вами вместе работали на «Джеймсе Кэмероне»?.. девять лет назад?.. с тех пор я доработал свою установку. Теперь это не просто модифицированный дрон, она стационарная. Но мне нужна высокая биологическая активность, чтобы проверить… не буду вдаваться в подробности, хорошо? Так или иначе, на пассажирском лайнере мне проводить такие эксперименты не позволили, а вот корабль-зверолов — идеальный вариант.

— Если только это безопасно, — чуть нахмурился Троост. — Я отвечаю за всех на борту «Нимрода».

— Риск практически исключен, — отмахнулся Олбриттон. — Если что-то случится, установка сразу выключится, а мы выйдем из гиперпространства, меня в этом заверили.

— Немедленно выйдем, — проявился в их общей допреальности Пак Ён. — Но буду рад, если до этого не дойдет, многоуважаемый Олбриттон.

— Нет, если вы против, я немедленно сверну эксперименты, — подался к машине астрофизик.

Троост секунду поколебался, но потом кивнул. Марк Олбриттон копает в этом направлении многие годы, и если ему удастся — открытие будет воистину феноменальным, переворачивающим все представления людей о гиперпространстве. Сам Троост сомневался, что в гиперпространстве существует хоть какая-то жизнь, но до недавнего времени он и о газообразной жизни не подозревал.

— Продолжайте, Марк, — сказал зверолов. — Но не рискуйте без нужды.

Стувейра при этом разговоре не присутствовала, ее вообще не интересовали эксперименты Олбриттона. Она ни разу даже не спросила, чем он занимается, да он и сам редко общался с кем-либо из экипажа. Серранка либо помогала Иржичковой и Дауканте в биокуполе, либо приводила в порядок и систематизировала записи, которые сделала за пять лет участия в программе обмена.

Ее контракт почти закончился. Она заключила его на пять лет, и пять земных лет подошли к концу еще восемь дней назад. Но осорский год на три недели длиннее земного, и для программы обмена было взято среднее арифметическое, так что Стувейра дир Тессарра остается в команде «Нимрода» еще полтора земных месяца.

Этого слишком мало, чтобы совершить еще одну экспедицию. Но следующий вылет — в серранский сектор, на планету Маддон. Одну из самых необычных планет, открытых серранами, хотя все же и не дотягивающую до системы Гирребы. Стувейра всегда хотела там побывать, так что согласилась помогать весь срок высадки, даже если «Нимрод» пробудет на Маддоне еще полгода.

Но обратно на Землю она с ним не вернется. После Маддона они с Троостом распрощаются.

Почему-то думать об этом было неприятно.

Она как будто привязалась к этому теплокровному. Или к образу жизни, который вела последние пять лет.

Скорее всего, и то, и другое.

— Привет, — сунулось в каюту лицо землянки с длинными темными волосами. — А ты чего еще тут?

— Я должна быть в другом месте? — не поняла Стувейра, отключая систематизатор. — Как будто нет. Я не дежурю и я не слышала тревоги.

— Ты что-о-о-о⁈ — округлились глаза Иржичковой. — У капитана же сегодня юбилей!

— Нет, — возразила Стувейра. — По вашему календарю сегодня двадцать второе декабря. День вылупления Трооста — двадцать третьего октября, мы отмечали его два месяца назад, ему исполнилось девяносто пять лет. В чем я ошибаюсь?

— В том, что считаешь обычные годы. Надо считать световые. У «Нимрода» прямо сейчас идет пятитысячный.

— Пятитысячный?.. — не сдержала удивления Стувейра.

— Ага. Пятьдесят семь экспедиций, пять тысяч намотанных световых лет. Юбилей сразу у корабля и капитана. Ты идешь? Мы хотим сделать сюрприз, пока пятитысячный не кончился. Я думала, Гедре тебе сказала.

Кают-компания «Нимрода» не отличалась особыми размерами, поскольку и экипаж невелик. Сегодня там собрались все пятеро плюс допреальный Пак Ён и гость — Марк Олбриттон. Урс Таркас молча сидел, сложив руки на груди, Дауканте преданно смотрела на Трооста, а Иржичкова говорила тост:

— За пять тысяч световых лет по тем местам, куда нормальные люди не суются, а ненормальные — суются один раз. За пятьдесят семь экспедиций, после которых в трюмах орали, свистели, плевались кислотой, грызли переборки, притворялись мебелью и пытались размножиться в вентиляции. За то, что капитан всегда знает, кого надо ловить сетью, кого — песней, кого — дипломатией, а кого лучше вообще не будить. За то, чтобы у нас и дальше хватало силовых пузырей, антигравов, запасных конечностей и ума слушать приказ: «Не гладить». За вас, шеф!

— Спасибо, спасибо, — с явным смущением улыбнулся Троост. — Даст бог, еще столько же налетаем. Спасибо вам, Богуслава, не ожидал. Честно говоря… какой у вас это уже вылет? Семнадцатый? Знаете, это абсолютный рекорд, никто из киперов так долго со мной не летал.

— А сколько всего у тебя было киперов? — спросила Стувейра.

— Хм… так… — задумчиво сказал Троост, включая в допреальности хронологическую галерею. — Первые десять экспедиций со мной летали Алена Воронец и Майя Сикорская. После десятой Майя сдала экзамен на старшего кипера сектора, и ее заменила Рената Хольм, но с ней мы не сработались, она после первой же экспедиции перешла на «Ориона», а вместо нее поступила Линь Сяоюй. После пятнадцатой экспедиции Алену заменила Ясмина Кадри. После двадцать четвертой вместо Сяоюй пришла Нэйра Корвин. После двадцать девятой Ясмину заменила Мирела Драгич, но она пробыла с нами только две экспедиции, а потом вышла замуж. После тридцать первой вместо Мирелы пришла Лусия Феррейра. После тридцать седьмой Нэйру заменила Латиша Эмекун. После сороковой экспедиции вместо Лусии в экипаж поступила Богуслава, а после сорок шестой вместо Латиши мы получили Гедре. Итого одиннадцать.

— Кстати, насчет этого, шеф… — заговорила Дауканте, волнуясь и запинаясь. — Я… я в следующий раз в последний раз полечу… еще только один раз. На Маддон. Все не знала, как сказать… извините… мне… я… извините, если невпопад…

— Эх, как же будет скучать штрафная швабра… — весело засверкали глаза Трооста. — Шучу, Гедре. Мне будет вас не хватать, но вы очень выросли и набрались стажа — конечно, вам пора двигаться дальше. Вы сами-то еще не надумали в старшие киперы, Богуслава? Вам даже без экзаменов дадут, на одном стаже.

— Никак нет, шеф, — шутливо отдала честь Иржичкова. — Я уж лучше вас заменю, когда уйдете на пенсию.

— Ну это долго ждать придется! — осклабился Троост. — Я еще в самом расцвете сил, мне и ста лет нет.

— Как говорили великие: после семидесяти лет человек только-только выходит из детского возраста, — ухмыльнулся Пак Ён.

Стувейра уже привыкла к праздникам землян. На «Нимроде» всегда отмечали Новый год и Рождество, День Единства и День Мира, День Космонавтики и День Памяти… всего у землян двенадцать официальных государственных праздников да плюс еще дни рождения всех членов экипажа. Как правило дело ограничивалось совместным ужином, поздравлением виновника торжества и соблюдением каких-то традиций — голографическим хвойным деревом, поднятием флага, минутой молчания, запуском игрушечной ракеты… они у землян почти ритуальные, но чисто символические.

Были и другие традиции. Например, первое вхождение в гиперпространство отмечалось почему-то купанием в бочке — Стувейра узнала об этом случайно, поскольку сама впервые вошла в гиперпространство задолго до попадания на «Нимрод». На тридцать первое октября капитан обязательно рассказывал какую-нибудь жутковатую историю из своей практики. А в системе Септимы он почему-то подарил ей коробку засахаренных фруктов. Они были вкусными, но причины Стувейра не поняла.

Как оказалось, есть свой обряд и для капитанского «юбилея». Из кают-компании в рубку извилистым маршрутом протянули голографическую световую нить длиной пятьдесят метров — по сантиметру за каждый световой год. Капитан Троост торжественно зашагал вдоль нее, и с каждым шагом вспыхивали все новые планеты, и Троосту нужно было объявить название каждой.

— … Протей! — с явным удовольствием перечислял он. — Тарнакс! Пирр! Медея! Ахилл! Суртур! Килима! Амфитрита! Иннаа! Ла-Форше! Лорелея! Майя! Бахус! Терра Нова! Проксима Центавра! Зиллар! Гералия! Шеол! Абзуш! Гирреба! Простак! Кристаллида! Нибиру!

С последним названием Троост вступил в рубку, где светящаяся нить заканчивалась точно перед капитанским креслом. Он уселся туда, и все зааплодировали, а Стувейра сначала привычно поскребла когтями по запястью, но потом тоже принялась смыкать ладони в земном жесте.

Когда этот ритуал закончился, все вернулись в кают-компанию, к ужину. В видеокне появился вид на открытый космос, которого в гиперпространстве не увидишь, Урс Таркас откупорил еще бутылку вина, а когда заиграла приятная мягкая музыка — пригласил Иржичкову на танец. Они немного странно смотрелись вместе, но рядом с тонким и длинным коренным марсианином все смотрелись странно.

Олбриттон тоже прошелся в паре с Дауканте, а потом откланялся, сказав, что его посетила идея, и он должен срочно ее проверить, пока она не улетучилась. Дауканте сказала, что тоже сейчас пойдет, потому что скоро обход биокупола, а она дежурная, но еще десять минуточек посидеть можно. Стувейра взяла еще кусок фруктового желе и откинулась назад, размышляя, чем займется, когда вернется на Осор…

— За пять лет так и не было случая спросить, — донесся голос сидящего напротив Трооста. — У серранов есть танцы?

— Да, — с легкой паузой ответила Стувейра. — Но они не похожи на ваши. Наши танцы…

— Покажешь? — подал ей руку Троост. — Сам-то я танцами никогда не увлекался, но сегодня особый день.

Стувейра дир Тессарра тоже никогда не увлекалась танцами, но у нее это неплохо получалось. Она сжала мягкую голую ладонь землянина и включила «Сонату чести», передав ее на внешние динамики через головной обруч. Их с Троостом окутала общая допреальность, и кают-компания исчезла, они словно перенеслись в Цехха, древний Небесный Город, где подписывался когда-то мир между царями Ордато и Котуришше, что в незапамятные времена решили закончить трехсотлетнюю войну, выдав друг за друга своих дочерей.

Проведя пять лет среди землян, Стувейра поняла, что ритуал династического брака для них гораздо серьезнее, чем для серранов. Для землянина дочь — это не просто самка, которая вылупилась из отложенного или оплодотворенного тобой яйца. Не просто серранка, которая первые годы жизни жила в твоем доме и имеет максимально близкий генотип. То есть и все это, разумеется, но у землян эта связь гораздо ближе и важнее.

К партнеру Стувейра приноровилась не сразу. У землян другое строение ног, при ходьбе они опираются на всю ступню, а с гибкостью у них все плохо, они движутся тяжелыми шагами и не умеют быстро останавливаться.

Троост тоже не сразу освоился с партнершей. Классический хват «ладонь в ладонь» оказался неудобным из-за когтей серранки. К тому же в танце, который она начала, чувствовалась явная ритуальность, танцпол очень походил на арену, каждое движение как будто несло угрозу, а в руках появились необычной формы допреальные кинжалы. Возможно, у древних серранов подобный танец мог закончиться как дракой, так и спариванием.

От последней мысли Троост ощутил неловкость, хотя она и пришла мимолетно. Проработав со Стувейрой бок о бок пять лет, он проникся к ней симпатией, и будь она человеком, мог бы даже задуматься о переводе отношений в другую плоскость… но она не человек.

Ни у кого из землян прежде не было физиологических связей с ксеносами. Это естественно, ведь никто из ксеносов даже отдаленно не напоминает человека. Никто в здравом уме не воспримет в романтическом ключе посейдонца, ямца, симурана или тортугца. Альвы и панцы больше похожи на людей, они хотя бы двуногие, но альвы вдвое ниже и амфибии, а панцы вдвое выше и похожи на йети с лицом из ночного кошмара.

Но серраны — гуманоиды. Рептилии, покрытые чешуей, но гуманоиды, и почти такого же роста. Они сильно отличаются от людей, но сейчас, в эпоху биомодификаций, многие люди и сами сильно отличаются от стандартных людей. Давно есть крылатые люди, люди-русалки, люди-кентавры, а уж всякие пустяки вроде остроконечных ушей делают не реже, чем татуировки. Благо современное биоконструирование позволяет откатить любые изменения, если хочешь вернуться к классике.

И подобные альтерлюди зачастую вступают в браки со вполне обычными, стандартными людьми без серьезных биомодификаций.

— Жаль, что ты не серран, — вдруг сказала Стувейра.

Троост вздрогнул — настолько это совпало с его собственными мыслями. Он открыл рот, но ответить не успел — его тряхнули за плечо, и допреальность рассеялась, вокруг снова была кают-компания «Нимрода», их обступали Иржичкова, Дауканте и Урс Таркас, а на пороге стоял Олбриттон.

— Решили вернуться, Марк?.. — заговорил Троост, и тут же осекся, увидев, кого астрофизик держит.

Могло показаться, что это просто безобидный зверек. Милый и пушистый, очень похожий на земную коалу. Но при виде него зверолов тут же вскочил и выхватил стопер.

Это, впрочем, не потребовалось, рахшушу уже парализовали. Только вот он не отцеплялся, разумеется. Частично застопленный вместе с ним, Олбриттон заплетающимся языком рассказывал, что он просто спустился на лифте, когда услышал из биокупола чей-то жалобный крик… да, у него очень хороший слух, он не говорил?.. так вот, там кто-то кричал, и он зашел посмотреть, и увидел этого зверька в вольере, и он так громко плакал, стенал… почти как человек…

— Он… он так громко верещал… — растерянно говорил астрофизик. — Я думал, что он поранился…

— Нет, он не поранился, — ровным голосом ответил Троост. — Это рахшуша, одно из самых опасных и коварных животных Нибиру. Он живет в ее подземных полостях, очень искусно лазает по вертикальным поверхностям, а криками подманивает к себе других животных — хищников или просто любопытных. Когда внизу оказывается кто-нибудь крупный, рахшуша просто падает, намертво вцепляется в кожу и начинает… прорастать.

Олбриттон вздрогнул, с ужасом глядя на создание, приклеившееся к нему, как золотой гусь из сказки.

— Рахшуша выбирает место, где его не смогут стряхнуть в первую минуту, — безжалостно продолжал Троост. — Потом это уже не выйдет — ткани соединяются, и если пытаться оторвать рахшушу, он просто врастает еще глубже. Нервная система тоже соединяется, и причиняя боль рахшуше, вы причиняете ее самому себе, так что избавиться от паразита становится очень сложно.

— И… и что?.. — прошептал Олбриттон. — Оно меня сожрет?..

— Она. Это самка, ее зовут Мессалина. Не сожрет, рахшуша — паразит, а не хищник. Просто будет висеть, постепенно врастая все сильнее, становясь со временем этаким «горбом». И тянуть жизненные соки, конечно. А когда вы умрете, она тоже умрет, а из ее трупа вылезут личинки.

Олбриттон все сильнее бледнел. Его начало мутить, в глазах плескался ужас.

— Не волнуйтесь, мы вас разъединим, — наконец сжалился Троост. — В первые несколько часов это еще возможно сделать хирургическим путем, особенно если вовремя застопить рахшушу. Но вы меня, право, удивляете, Марк. Вы же не первый день в космосе.

— Это было ошибкой, — жалобно покривился астрофизик. — Извините.

Троост вздохнул. Ни один профессиональный зверолов или кипер никогда не дотронется до незнакомого животного голой рукой. Но Марк Олбриттон в жизни не имел дела с животными, тем более инопланетными, а рахшуша выглядит так мило и безобидно, что его хочется подарить внучке на Рождество.

— Вы не первый, кого эта жизнеформа обманула, — сказал Троост. — На заре исследования Нибиру рахшуши стали причиной нескольких трагедий. Идемте в лазарет, будем вас разъединять.

— Бедная Мессалина, — покривила губы Дауканте.

— Мессалина бедная?.. — возмущенно посмотрел Олбриттон. — А я?..

— С вами все будет в порядке, хотя вас и ждет несколько неприятных часов, — ответил Троост. — А вот рахшуша операцию не переживет. Мне придется ее убить, иначе никак.

Олбриттона эти слова совершенно раздавили. Держа на руках медленно врастающего в кожу инопланетного паразита, астрофизик поплелся в лазарет. К счастью, он на «Нимроде» оснащен по первому разряду, ведь лечить приходится самые невероятные формы жизни, в том числе такие, которым еще и названий-то не придумали.

— Зачастую приходится работать почти вслепую, — спокойно говорил Троост, пока Олбриттон укладывался в медкапсулу. — В штате «Нимрода» нет ветеринара на полной ставке, поскольку с неизученными жизнеформами даже самый опытный ветеринар мало что может сделать, а для изученных хватает и моих скромных навыков. К счастью для вас, рахшуша — жизнеформа изученная, причем, к сожалению, даже слишком хорошо. Считайте в обратном порядке, сейчас я дам глубокий наркоз.

— Десять… девять… восемь… се-е-мь… нет, погоди… те-е-е…

Олбриттон дернулся, вскинул было руки, но его нервная система уже отключилась. Мягкий медицинский стопер погрузил астрофизика в блаженное оцепенение.

Троост включил покадровую запись и взял поудобнее медицинский униор. Многорукий дрон-хирург завибрировал, когда зверолов синхронизировал с ним мыслечип. Словно единое сейчас целое, человек и робот приступили к разъединению сросшихся организмов.

Марк Олбриттон провел без сознания семнадцать часов. Когда он очнулся, то еще некоторое время приходил в себя, моргал, пытаясь разлепить глаза, но в конце концов приподнялся и жадно выпил из стоящего у изголовья стакана. Еще какое-то время астрофизик соображал, где он и как сюда попал, но потом резко раскрыл глаза и почти вывалился из медкапсулы.

Прилепившейся к нему твари больше не было. Слава науке и достижениям ее. Олбриттон облегченно выдохнул, потирая сеточку рубцов на груди, в том месте, куда частично вросла чертова коала.

А потом у него заработал инф. Мыслечип, спавший вместе со своим владельцем, снова стал активен и любезно сообщил, что он провел без сознания семнадцать часов, так что время просрочено.

— Черт, — только и сказал Олбриттон, выбегая из лазарета в одних трусах.

Когда он примчался в трюм, там были уже почти все. Капитан Троост, старпом Стувейра, бортмеханик Таркас, обворожительная Гедре… отсутствовала только вторая девушка, имя которой Олбриттон запамятовал.

— Установка!.. — выкрикнул Олбриттон. — Ее никто не трогал⁈

— Вообще, нет, — ответил Троост, повернув голову и глядя так, что астрофизик отшатнулся. — Но я очень надеюсь, что вы сможете объяснить, почему на «Нимроде» отказала навигационная система.

— Отказала… на…

— Ваш эксперимент — пока что единственный подозреваемый, — спокойно произнес капитан-зверолов. — Все остальное мы уже отбросили.

Олбриттон подбежал к установке. Он еще в лифте к ней подключился и успел просмотреть, наверное, тысячу субэкранов, но все они сообщали только одно: что-то не так, что-то очень сильно не так.

Показания приборов были необычными. Установка работала почти сутки, все это время испускала излучение Олбриттона (название пока неофициальное), причем через выходные каналы.

— Вы говорите, навигатор отказал? — повернул голову астрофизик.

— Да, — произнес проявившийся Пак Ён. — Очень неприятное ощущение, я как будто ослеп и оглох. Дублирующая система как будто что-то видит, но не понимает, что именно.

— М-да, — произнес Троост.

— Знаешь, кэп, если бы мы жили в славные старые времена, кто-нибудь мог бы сказать, что боги космических морей гневаются, и нужно принести им в жертву кого-нибудь из экипажа, — ядовито произнес корабельный мозг. — Я бы даже мог сказать, кого именно.

— Послушайте, я не знаю, как это вышло, — произнес Олбриттон, хмуря лоб. — Я проводил эти запуски десятилетиями, на самых разных маршрутах, и никогда ничего похожего не случалось.

— Вы упоминали, что в этот раз вам требуется высокая биологическая активность, — произнес Троост. — Может быть, ваш эксперимент… удался?

— О, я был бы только рад, Троост! Но он не мог удаться… так! Не в этом должно было выражаться!.. как бы там ни было. Я сейчас все выясню.

— Уж постарайтесь, — сказал зверолов. — До Земли еще пятнадцать световых лет, а по вашей милости мы заблудились в гиперпространстве. С двумя тысячами инопланетных животных.

— Удовольствие на любителя, — облизнула глаз Стувейра. — Насколько у нас хватит еды?

— Пищевой заправки у нас на полгода, — кивнул в сторону штабелей серебристых контейнеров Урс Таркас. — Потом придется…

— До этого не дойдет, — перебил его Троост. — Ситуация нештатная, но ничего страшного, в сущности, не случилось. Олбриттон, займитесь своей работой, а вы, Таркас, своей. Гедре, Стувейра, вас прошу отправиться к животным и помочь Богуславе. Пак, попробуй все-таки выяснить, где мы. Нам подойдет любая система.

Следующие несколько часов прошли в попытках сориентироваться. Но быстро стало понятно, что ситуация и в самом деле нештатная, не предусмотренная никакими инструкциями. Установка Олбриттона, кажется, и правда сработала — только непредусмотренным образом. И астрофизик отчаянно пытался разобраться, как это получилось и как это исправить.

О помощи он не просил, а ему не предлагали. Марк Олбриттон — один из самых выдающихся умов современности, и ни Пак Ён, ни Урс Таркас не понимали принципов работы его установки. О Троосте нечего и говорить, он в технике разбирался на уровне школьного курса.

Но в конце концов Олбриттон чего-то добился. Его установка начала получать сигналы… странные, беспорядочные сигналы. Он перевел их на рубку, и уже через несколько минут перед большим видеокном собралась вся команда, кроме Дауканте, которая осталась на дежурстве.

— Итак?.. — произнес Троост. — У вас есть хорошие новости, Олбриттон?

— Или плохие, — добавила Стувейра. — Любые будут лучше, чем ничего.

— Есть что-то, но… приборы засекли что-то непонятное, — запинаясь, произнес астрофизик. — Троост, вы же помните наши эксперименты на «Джеймсе Кэмероне»?..

— Помню, конечно, как забыть, — ответил зверолов.

— Я ведь не единственный экспериментирую с гиперпространством. В частности, много раз предпринимались попытки обнаружить здесь другой корабль. Звездолеты тщательно синхронизировались и входили в гиперпространство одновременно, из одной точки…

— У нас тоже так делали, — сказала Стувейра.

— Да… Но даже так корабли ни разу, никогда друг друга в гиперпространстве не встречали…

— У нас тоже.

— Да… Но один раз… всего один!.. все-таки встретили… только неизвестно, друг друга ли. Сблизиться так и не удалось, связи не было — просто приборы выдавали какие-то непонятные сигналы… очень похожие на те, что мы получаем сейчас.

— Вы хотите сказать, что мы встретили другой звездолет? — спросил Троост.

— Нет, я хочу сказать, что мы встретили… что-то. Или кого-то.

— Или это оно нас встретило… — медленно произнес Троост.

— Капитан, есть картинка, — сообщил Пак Ён. — Передаю на визоры.

То, что творится в гиперпространстве, нельзя «увидеть» в привычном понимании этого слова. Видеокно отражало в целом обычный космос, только как будто… сошедший с ума. Звезды беспорядочно носились и мелькали, ни секунды не оставаясь на месте, так что казались роем снежинок в пургу.

«Нимрод» словно с бешеной скоростью вращался во всех направлениях одновременно. Ни обычный человеческий глаз, ни видеокамеры не могут уловить в этом хаосе никакой системы, и единственный прибор, продолжающий работать в штатном режиме — гравиуловитель. Вся гипернавигация построена на ориентировке по гравитационным всплескам.

Все тут не раз наблюдали эту картину. Каждый, кто впервые входит в гиперпространство, поначалу жадно приникает к видеокну. Но это зрелище надоедает очень быстро — в нем слишком мало разнообразия и никогда не удается понять, на что же именно ты смотришь.

Но сейчас… сейчас снаружи появилось что-то конкретное. Возможно, экипаж «Нимрода» впервые в истории человечества увидел в гиперпространстве что-то, кроме привычной звездопляски.

Только вот никто по-прежнему не понимал, что они видят.

Какие-то разноцветные пятна. Словно новогодний карнавал в преисподней. Калейдоскоп постоянно меняющихся клякс — форма и цвет ни секунды не оставались стабильными, изображение постоянно смещалось.

И они как будто постепенно сгущались, сосредотачивались рядом с «Нимродом».

— Не может быть, — сказала Стувейра. — Я думала, это выдумки.

— Что это? — повернулся к ней Троост. — Ты что-то знаешь?

— У нас есть… байка. Это не известно каждому, я случайно знаю, как бывшая синторра-каху.

— Что это? — повторил Троост.

— Скерхемозо. Приблизительный перевод на ваш язык — «призраки пустоты». Но о них нет никаких достоверных свидетельств. Только слухи, байки, разовая фиксация непонятно чего… некоторые гиперлоцманы верят, что они живут в гиперпространстве. Ваши корабли когда-нибудь исчезали тут бесследно?

— Случалось.

— И у нас случалось. И некоторые верят, что это из-за них.

— И у нас некоторые… верят… — сдавленным голосом произнес Олбриттон.

Троост пристально смотрел на мельтешение пятен. Он ловил самых разных животных на десятках разных планет, но сейчас понятия не имел, с чего начать. Как поймать того, кто живет в гиперпространстве, в четвертом измерении? Можно ли вообще его поймать?

— Олбриттон, здесь вы компетентнее меня, — произнес зверолов. — Кажется, вы наконец-то нашли тех, за кем так долго охотились. Что дальше?

— Не знаю, — отвел взгляд астрофизик. — Я всегда знал, что тут кто-то есть, но у меня не было никаких предположений насчет того, какие они. Я просто хотел… убедиться. Найти их.

— Вы их нашли, — повторил Троост. — Теперь вопрос в том, сможем ли мы об этом рассказать.

Люди и серранка еще некоторое время смотрели на мельтешащие в видеокне пятна. Загадочный скерхемозо продолжал сопровождать звездолет, хотя явной агрессии пока не проявлял.

— Пак, мы можем вернуться в классическое пространство? — спросил Троост.

— Я по-прежнему слеп и глух, капитан, — сказал корабельный мозг. — Если выйдем — то скорее всего, посреди ничего. Если только наши прежние заслуги не принесут благого плода, и мы не выйдем рядом с какой-нибудь системой…

— Я знаю, мы застрянем в пустоте на целые годы, если не на десятилетия, — перебил Троост. — Но меня интересует сама возможность, поскольку альтернатива, возможно, еще хуже.

Пак Ён погрузился в диагностику. Будучи корабельным мозгом, он обладал практически всеми возможностями ИИ, но при этом оставался человеком с полноценной человеческой личностью. «Нимрод» воспринимался им, как собственное тело, и сейчас старый пилот-навигатор выяснял, какие возможности у него остались.

Тем временем гравиуловители и анализаторы «Нимрода» дали первую информацию о жизнеформах за бортом. Очень пока еще неточную — нельзя было даже сказать, одно это существо или целая стая. Лишь два факта не подлежали сомнению — форма жизни не углеродная и не трехмерная.

— Они как квантовые стержни движка, — с удивлением произнес Урс Таркас. — Четырехмерные. Надо же.

— Не понимаю, шеф, — сказала Иржичкова. — Разве четырехмерное существо не должно иметь бесконечные объем и массу? Как мы вообще можем их видеть?

— Я отвечу, — вскинул руку Олбриттон. — Вы забываете, что объем — это характеристика исключительно трехмерного объекта. У двумерного и четырехмерного объема нет. У них — площадь и гиперобъем. Соответственно, у двумерного объекта нет понятия «масса». Она не равна нулю, ее просто нет как понятия. А у четырехмерного масса есть, но она далеко не бесконечная. У четырехмерного объекта есть такая штука, как «объем поверхности» — в соответствии с ним и высчитывается масса. Кстати, именно этот «объем поверхности» мы сейчас и видим нашими трехмерными глазами. Так же гипотетическое двумерное существо увидело бы вместо нас, какие мы есть, нашу «площадь поверхности» — этакую двумерную развертку.

— И мы сейчас сами частично четырехмерные, — добавил Таркас.

— Да, — кивнул Олбриттон. — Гипердвигатель уводит нас вглубь четвертого измерения, а для этого нужно самим приобрести хотя бы частичную четырехмерность. Но масса от этого не прибавляется, потому что ее имеют только три первых измерения, а дальше… «шлейф». Честно говоря, я очень воодушевлен тем, что моя гипотеза подтвердилась, и эти существа в самом деле существуют, причем во многом именно такие, как я предполагал…

«Нимрод» сотрясся, как от удара тараном. Толчок прошел по всей поверхности и внутренним помещениям, так что Урс Таркас покачнулся и едва не упал, а Иржичкова врезалась лицом ему в локоть.

— Кажется, эти существа только что на нас напали, — сказал Троост. — Пак, выходим из гипера, сейчас же.

— … Не могу, — покачал головой допреальный старик. — Капитан, мы… я как будто в тумане. Густом таком, белом. Не вижу выхода.

«Нимрод» снова сотрясся. Никто не понимал, что и как делает похожее на картинку в калейдоскопе скерхемозо, но оно явно атаковало корабль. Троосту вспомнилась похожая ситуация в недрах Нептуна, но здесь дела обстояли гораздо хуже.

— Пытаемся уйти, — скомандовал он. — По гиперу или классике, как выйдет. Олбриттон, делайте что угодно, но отпугните эту жизнеформу. Ее привлекло излучение вашей установки — поменяйте полярность потока или сделайте что угодно, потому что…

— Потому что я и сам кровно в этом заинтересован! — раздраженно перебил астрофизик. — Я делаю, делаю! Троост у меня все время вот тут куча субэкранов, мы с установкой уже обсудили миллион вариантов!

— Найдите миллион первый! — сверкнули глаза зверолова. — Простите за резкость, Олбриттон, но я отвечаю за жизни шести человек и двух тысяч животных.

— Троост, я… я и сам… ладно, извините, я… я постараюсь.

Управлял своей установкой Олбриттон удаленно, ему не требовалось находиться рядом. Но сейчас астрофизик решил, что его место там, непосредственно возле своего детища, так что он торопливо кивнул и выбежал из рубки.

А Пак Ён продолжал спокойно и даже немного безжалостно сообщать, что активность четырехмерных существ возрастает, что скерхемозо либо увеличивается в размерах, поскольку увеличиваются его гиперобъем и гипермасса, либо к нему присоединяются все новые. Так или иначе, положение ухудшается.

— Повреждена обшивка, — грустным голосом говорил корабельный мозг. — Повреждена гравитонная дюза. Поврежден ионник. Повреждено…

«Нимрод» сотрясло так, что Таркас полетел на пол, сбив по пути Иржичкову, а Стувейра зашипела, врезавшись в Трооста. Земляне и серранка словно сидели в утлой лодочке, которую таранили голодные акулы — и было очевидно, что долго это не продлится.

А потом раздался… звук. Его никто не услышал, он не касался барабанных перепонок, а словно вибрировал прямо в черепе. Все мыслечипы отключились, головы прорезало острой болью, Стувейра зателепала языком, как безумная, а Иржичкова едва не потеряла сознания. На визоре Трооста всплыл тревожный субэкран — в биокуполе паника, животные беснуются.

Но это подействовало и на скерхемозо. Калейдоскоп в видеокне будто отшатнулся, пятна стали мелькать гораздо медленнее, у них поплыли очертания.

Троост потер висок, ожидая, пока инф перезагрузится и вновь синхронизируется с его собственными нейронами. Сейчас не работала даже дополненная реальность, рубка стала какой-то пустоватой, Пак Ён исчез… о, вот и снова появился.

— Есть навигация, — с улыбкой произнес он. — Можем выйти из гипера.

— А что это было?..

— Я включил на предельную мощность, — сказал Олбриттон, тоже появляясь в общей допреальности. — По-моему, там что-то расплавилось внутри, но… кажется, сработало.

— Им что, мозги закоротило? — спросила Стувейра, глядя в видеокно. — А мы знаем, где мы?

— По-прежнему нет, — ответил Пак Ён. — Но гравиуловитель работает, и я ищу точку выхода.

Он торопился. Отчаянно искал любой всплеск, лишь бы он указывал на близость звездной системы или даже планеты-бродяги. Что угодно подойдет, лишь бы не пустой космос.

Иначе это такая же смерть, только отложенная.

— Что-то есть, — наконец сказал корабельный мозг. — Но всплеск почти не читаемый. Это не звездная система и вряд ли даже планета.

— Тогда что? — спросил Троост.

— Не могу знать, капитан. Мы долго двигались в гипере в неизвестном направлении, и эти призраки тоже нас… сместили.

Троост задумался, напряженно глядя на заполонившие видеокно пятна. Предстояло принять трудное решение.

Гипердвигатель открыл человеку звезды. В обычном пространстве даже до ближайшей звезды пришлось бы лететь почти полвека, но в гиперпространстве расстояния сжимаются в десятки тысяч раз. Десятилетие сокращается до четырех часов, световые годы мелькают, как спицы в велосипедном колесе.

Но выходя из гиперпространства, корабль всегда чуточку рискует. Погрешность может составлять десятки тысяч километров, к тому же всегда есть шанс выскочить посреди метеорного потока или прямо перед носом кометы, а то и другого звездолета. Совсем крохотный шанс, но он есть даже в хорошо изученной системе. В неразведанной же риск усиливается многократно… а тут даже и не система, а вообще неизвестно что.

Но это место не может быть слишком далеко от Земли. Если только скерхемозо не…

Цветные пятна чуть заметно сдвинулись.

— Давай, — кивнул Троост. — Выходим.

— Риск очень высокий, — разомкнул уста Таркас, пристально глядя на капитана.

— Здесь мы рискуем гораздо сильнее. Ответственность на мне, действуем.

— Ничего, — издала почти человеческий смешок Стувейра. — В конце концов, живем один раз.

— Ко мне это не относится, я буддист, — хмыкнул Пак Ён, исчезая.

А в следующую секунду исчезло все остальное.

Выход из гиперпространства происходит мгновенно и практически не ощущается. Бывает небольшая потеря ориентации, может слегка закружиться голова, но и только-то. И обычно в видеокне сразу появляется та масса, к которой «пришвартовался» гипердвигатель — чаще всего звезда, изредка планета-бродяга.

В этот раз не появилось ничего. «Нимрод» медленно вращался, ощупывая пространство камерами и гравиуловителями — и видел только пустоту.

— Приготовьтесь к очень долгому возвращению, — раздался похоронный голос Урса Таркаса.

Первым делом провели диагностику. Проверили, все ли животные нормально себя чувствуют, проверили работоспособность всех систем и попытались определиться с тем, где оказались. Пак Ён, изучив рисунок звезд, отрапортовал, что «Нимрод» в так называемой Северной локальной пустоте — в двадцати световых годах от Земли в направлении северного галактического полюса, немного «вперед» по галактическому вращению.

— Это буквально «посреди нигде», капитан, — с сожалением произнес корабельный мозг. — Ближайшая звезда — Лаланд-25372, но и до нее одиннадцать световых лет. Это красный карлик с тремя малыми каменистыми планетами, и там есть наша сырьевая колония.

Троост задумался, глядя на субэкран с данными по Лаланду. Обычная маленькая сырьевая колония, две тысячи жителей, идет в основном добыча металлов и летучих веществ. Планеты Лаланда не слишком богаты ресурсами, зато эта система всего в семнадцати световых годах от Земли, а в настолько близких системах сырьевые колонии создавались часто. На Лаланде «Нимрод» получит помощь.

Но одиннадцать световых лет — это непреодолимое расстояние, если нельзя выйти в гиперпространство.

А спустя некоторое время гравиуловитель показал, что место, в котором вышел «Нимрод», все-таки не полная пустота. В пятидесяти двух световых минутах обнаружилось нечто вроде обломочного роя, туманности из пыли, камней и крошечных астероидов. Причем все это вращалось вокруг невидимого гравитационного центра, какого-то темного микроколлапсара.

Поскольку ничего другого в пределах досягаемости не было, корабль-зверолов взял курс на этот обломочный рой. И на следующие восемь часов в его коридорах воцарилась напряженная тишина.

Урс Таркас вскоре сообщил Троосту, что критических повреждений корабль не получил. Все решаемо, все можно починить. Понадобится синтезировать и собрать несколько новых деталей, но технический репликатор в порядке, материал тоже есть. Разве что гипердвигатель потребует больше времени — у него треснул кондуит ускорителя, и если он даст течь к плазменному инжектору, откажет магнитное сдерживание, а тогда лопнет реакторная труба и будет…

— … Бум, — закончил Троост. — Физику я в школе учил, Таркас. Исправить это можно?

— Да, но не так быстро. Сначала придется полностью охладить и вывести гиперэкранные клапаны на полный трехмер. Это минимум трое суток.

— Спешить нам не приходится, — ответил Троост. — Прямо сейчас возвращаться в гипер смертельно опасно.

Никто не знал, где сейчас скерхемозо — призраки пустоты. В классическое пространство они за «Нимродом» не последовали и вполне могут быть уже за целые световые годы отсюда — в гиперпространстве расстояния невероятно сокращаются. Но с тем же успехом они могут оставаться прямо здесь, за невидимым барьером — поджидать ускользнувшую добычу. И стоит только включить гипердвигатель…

Олбриттон ничего не мог сказать по этому поводу. Он даже немного раздражался, что ему задают такие вопросы, словно он какой-то специалист по скерхемозо… это вообще серранское слово!

— Я не знаю, Троост, — снова и снова повторял он. — Это вообще скорее ваша область. Вы, сколько мне помнится, уже охотились на космических животных.

— Они жили не в гиперпространстве, — покачал головой Троост. — Хотя, справедливости ради, умели в него нырять. Но со скерхемозо… давайте уж называть их так за неимением другого слова… они не имели ничего общего. В то же время они явились именно на сигналы вашей установки, Олбриттон, и ваша же установка сумела их отпугнуть — так что…

— Так что я не знаю, поджидают ли они нас там или давно разлетелись, — воздел руки Олбриттон. — Наука и ее достижения, Троост, я не знаю!

Иржичкова дежурила в биокорпусе, уставшая Дауканте легла спать. Стувейра почти все время проводила в рубке — не отрывала взгляда от видеокна и одновременно читала все, что нашлось в ее личном инфе о скерхемозо.

Она управилась быстро. За пределами системы Осора инф не мог выйти в Великую Сеть, а в локальной сети «Нимрода» серранских источников по понятным причинам не было.

Тем временем корабль приближался к обломочному рою и уже получил первые данные. Гравитационный центр по-прежнему оставался невидим, зато хорошо видно стало то, что его окружает. И когда на визорах появилось увеличенное изображение, на лицах отразилось удивление.

— Это какая-то свалка в открытом космосе, — сказала Стувейра. — Никогда такого не видела.

Земляне тоже в первые раз зрели нечто подобное. Вокруг пустого участка пространства по сложным траекториям вращались миллионы объектов, образуя рассыпчатую сферу. Подобие колец Сатурна, только не диск, а шар, и отнюдь не просто лед и пыль.

Тут были астероиды — в основном мелкие. Были как будто кусочки других планет — вырезанные или просто вырванные, причем некоторые все еще сохраняли атмосферу. И были, что особенно всех удивило, звездолеты.

Сотни самых разных звездолетов. Большинство незнакомые, ни на что не похожие, но один напоминал технологии Гирребы, еще два явно принадлежали серранам, а один…

— Стоп! — скомандовал Троост, когда камера выхватила из этого роя пятнышко, похожее на белую каплю. — Увеличить!

Корабль-пионер. Очень старый, с самой зари исследования глубокого космоса. Даже не двадцать четвертый, а двадцать третий век, когда человечество только-только начинало осваивать гиперпространство.

— «Христофор Колумб»… — прошептал Пак Ён. — Капитан, это «Христофор Колумб»…

Троост кивнул. Он узнал легендарный корабль Александра Щербачева. Но для Пака это, конечно, не просто историческая находка, для него это личное — на «Христофоре Колумбе» летал его сын.

И в допреальных глазах корабельного мозга на мгновение вспыхнула безумная, отчаянная надежда… но тут же угасла. Прошло двести лет. И даже отсюда, с расстояния в три световые минуты, видно, что «Христофор Колумб» мертв, что там не может быть никого живого.

— Там… были… криокамеры, — пробормотал все же Пак Ён.

— Мы обязательно пришвартуемся и все осмотрим, — пообещал ему Троост. — Мы сделали удивительную находку, хотя и при неприятных обстоятельствах.

— Странно, что мы тут первые, шеф, — сказала Иржичкова. — Тут же всего двадцать световых лет до Земли.

— Мы тут не первые, не вторые и вряд ли даже третьи, — покачал головой Троост, увеличивая еще один участок экрана. — Просто, судя по всему, именно в этом районе водятся призраки пустоты — и все, кто до нас сюда забредал, становились частью этого обломочного роя. Это космический Бермудский треугольник.

— Треугольник?.. — не поняла Стувейра. — Это не похоже на треугольник.

— Это из старых земных легенд. Когда-то об одной области океана ходили зловещие слухи — мол, там особенно часто исчезают корабли.

— Но там ничего не было? — уточнила серранка.

— Просто оживленный район, где проходило множество морских путей и периодически случались шторма.

Расстояние между «Нимродом» и обломочным роем сократилось уже до полутора световых минут. Теперь он был виден ясно и отчетливо, во всем своем хаотичном великолепии. Гравитационный центр не светился сам, но область вокруг него была яркой, словно аккреционный диск черной дыры.

Возможно, именно черную дыру этот центр собой и представлял, только сверхмалую, в десять раз меньше Солнца. При этом он безусловно не был нейтронной звездой, никакой твердой поверхности приборы «Нимрода» не фиксировали.

И чем ближе корабль подходил к этому образованию, тем яснее было видно, что это вообще нечто аномальное, не похожее ни на что, с чем земляне или серраны сталкивались прежде.

«Христофор Колумб» уже переместился в невидимую область роя. Обломки шли вокруг невидимого центра не как планеты, а как рой пуль — внешние слои медленно, десятками километров в секунду, внутренние же — гораздо быстрее, сотнями.

— Сближаемся очень осторожно, — приказал Троост. — Скорость снизить. Рассчитать траектории обломков.

Указания капитана были чистой формальностью — Пак Ён лучше него знал, что делать. Пилот-навигатор, летавший еще на древних космолетах двадцать второго века, он обладал мыслительным функционалом нейросервера. Корабельный мозг управлял звездолетом, как собственным телом, и принимал решения быстрее, чем капитан успевал открыть рот. Но в подобных случаях был обязан дождаться устной команды… если время позволяло, конечно.

И «Нимрод» все сильнее замедлялся. С десяти процентов световой ионные двигатели перешли на пять процентов, потом на три процента, два, полтора… Когда скорость снизилась до одного процента, а до границ обломочного роя осталось меньше тридцати световых секунд, «Нимрод» начал маневрировать, медленно вступая в этот грандиозный вихрь.

Слишком беспокоиться не приходилось. Расстояния между объектами были гораздо выше, чем в обычном метеорном рое, не говоря уж о метеорной вьюге, в которую когда-то угодил «Джеймс Кэмерон». Троост, Стувейра и Олбриттон спокойно смотрели на медленно приближающийся астероид, похожий на вырезанный из какой-то планеты вулкан — конусообразное образование с кратером на макушке.

— Это очень похоже на деятельность разумных существ, — произнес астрофизик. — Троост, вы же тоже так считаете?

— Мы с вами видели титана, — кивнул зверолов. — А за последние годы мне посчастливилось пообщаться с архонтами и мехтерьгу. Возможно, что здесь мы видим признаки деятельности кого-то из них… или, возможно, еще какой-то сверхцивилизации…

Он не успел договорить. «Нимрод» вздрогнул, и по его корпусу пошли бледные, едва заметные кольца света. Пак Ён сообщил, что звездолет движется не туда, куда его направляет он. А Урс Таркас доложил из машинного отделения, что реактор сам собой ушел в безопасный режим.

— Как же все-таки зря вы не устанавливаете на свои суда орудия, — сухо заметила Стувейра. — Однажды вы пожалеете.

— Возможно, это однажды наступит уже сейчас, — философски произнес Троост. — Но мне кажется, в данной ситуации орудия бы нас не спасли.

— Какие будут приказания, капитан? — спросил Пак Ён.

— Подождем. Если это разум — узнаем, чего от нас хотят. Если просто автоматика… все равно попробуем договориться. Нашли же мы общий язык с роботами Гирребы.

Вскоре стало понятно, что ни один механизм «Нимрода» на самом деле не поврежден, ничего не отключено, все работает в штатном режиме. К невероятному удивлению Олбриттона, изменилась сама среда вокруг корабля. Словно физические законы в этой области стали другими.

— Если я верно интерпретирую показания приборов, у вакуума здесь другие свойства, — медленно говорил астрофизик. — Он стал словно… вязким. Снизилась скорость света. Выглядит так, словно мы опять частично вошли в гипер, только остались при этом в классике. Не знаю пока, как сказать яснее, это что-то совершенно новое.

— В таком случае, дело может быть вовсе и не в разуме, — задумчиво сказал Троост. — Возможно, мы поспешили с суждениями, приписав делу рук ксеносов то, что является просто… явлением природы. Аномальной областью космоса.

— Возможно, — кивнул Олбриттон. — Нужны дополнительные данные.

В течение следующих суток этих данных накопилось даже чересчур много. «Нимрод» действительно оказался в каком-то аномальном пространстве, где законы физики будто пустились в безумную пляску. Показания приборов менялись на глазах — то плавно и незаметно, то внезапно и резко.

Сначала снаружи возросла радиация. Фон космических лучей повысился почти вдесятеро. Для защитных экранов «Нимрода» это было пустяком, но сам факт никому не понравился. Потому что если сейчас радиация на ровном месте выросла в десять раз, то кто поручится, что потом она не вырастет в сто раз, в тысячу, в миллион?

Чего-то подобного вполне резонно было опасаться, поскольку следующими отказали ИГ-пояса. Точнее, они по-прежнему действовали, только полная сила тяжести теперь соответствовала двукратной, а половинная — полной. ИГ самого «Нимрода» не менялась, просто все внутри как будто потяжелело ровно вдвое.

Пришлось срочно перенастраивать вольеры. Животные с Нибиру кричали и ревели, многие повалились на месте и не могли встать. Хрупкие тоннельники, похожие на трехногих жирафов с четырьмя шеями, переломали себе ноги, и Дауканте с Иржичковой безумно расстроились.

Дальше началась какая-то дичь с таблицей Менделеева. Анализатор сошел с ума, выдавая нелепые показания. Как будто изменились правила поведения электронных оболочек. Кислород в воздухе стал образовывать нестабильные молекулы, железо — окисляться там, где не должно, аргон, неон и ксенон из технических контуров стали вступать в реакции, а электроника засбоила, поскольку металлы потеряли привычные свойства. Вода сохранила нормальный состав — и в то же время приобрела невозможную кислотность. Водород и кислород будто забыли, какими им положено быть.

Изменения не были критичны для жизни. Корабль не превратился в ядерный ад, никто не погиб и не получил травм. Но самочувствие у всех ухудшилось — сбои начала давать и биохимия. Взяв пробы (верить анализатору было нельзя), Троост объявил, что кровь стала хуже переносить кислород, гемоглобин связывает его теперь слишком слабо.

Потом исказился закон теплопроводности. Потом — электромагнитной индукции. «Нимрод» несло сквозь какую-то полосу аномалий, которые чем-то напоминали аномалии Кристаллиды, только находились в открытом космосе и вступали в действие без всякого предупреждения.

К концу суток все на борту чувствовали себя больными и измученными. Пока что все оставались живы, включая животных в биокуполе, но состояние у некоторых приближалось к критическому. Спали урывками, ели на ходу. Стувейра увешалась оружием, как ганфайтер Дикого Запада, и все время за него хваталась, так что Олбриттон стал держаться от нее подальше.

— … Сердцебиение — учащенное, — говорил Троост, осматривая Дауканте, которой стало совсем худо. — Секреция адреналина повышена. Сильное психомоторное напряжение, тремор, непроизвольное напряжение кистей. Дыхание учащенное, гипервентиляция, в выдыхаемом воздухе присутствует ацетон.

— Это из-за стресса, — уныло сказала Дауканте.

— Да, но реакция острее, чем должна бы. Нервная система на пределе. Поставим подкожный регулятор.

Дауканте расстегнула комбинезон, Троост дал анестезию и быстро сделал микроразрез под ключицей, аккуратно введя нейроиммунный чип — плоский модуль размером со старинную монету. Тот сразу выпустил тонкие биосенсорные нити к нужным зонам, и Троост закрыл разрез биоклеем. Теперь регулятор будет мониторить пульс, дыхание, тонус мышц и кортизоловый индекс, в случае всплесков давая ваготонические импульсы или впрыскивая микродозы препаратов.

Дауканте отреагировала хуже всех. Хорошо себя не чувствовал никто, но на ней это отражалось особенно сильно. Напротив, Иржичкова переносила все сравнительно легко, только ей почему-то все время хотелось есть, так что она то и дело забегала на камбуз и что-нибудь перехватывала.

Это было хуже всего. Полная непредсказуемость вкупе с необъяснимостью. В машинном отделении, например, ни с того ни с сего изменился состав воздуха — стало больше кислорода, но меньше азота, прибавилось инертных газов, появились соединения бора, а также еще какие-то нераспознанные примеси.

Обнаружилось это, когда явившийся на ужин Урс Таркас вдруг без всяких причин встал из-за стола и запел марсианскую песню. Воздух, которым он дышал несколько часов, не причинял вреда организму, но создал эффект, схожий с сильным опьянением.

Очень сильно это все сказывалось на животных. В основном плохо изученные, с планеты особого статуса, они все переживали по-разному — одни как будто ничего не замечали, другие сильно страдали, метались в вольерах, отказывались от пищи. Несколько особей оказались в критическом состоянии, хотя погибнуть все еще никто не погиб.

— Если так пойдет и дальше, одна из следующих аномалий может нас убить, — произнес Олбриттон, когда экипаж собрался в кают-компании за обедом. — Пока что нам везет, среда меняется в допустимых пределах, но…

— Думаете, это везение? — спросил Троост, невозмутимо отрезая кусок бифштекса.

— Ну, мы все еще живы, так что… а. Понял. Вы имеете в виду, что это не природная аномалия, а чей-то злой умысел. Полагаете, кто-то ставит над нами эксперименты?

— Это очень похоже на серию тестов, — кивнул зверолов. — Нас осторожно подвергают испытаниям, выясняя пределы нашей выносливости.

— Мои пределы близки, шеф, — призналась Дауканте. — Даже с регулятором. И все время хочется спать…

— А мне — есть, — пожаловалась Иржичкова, уплетая уже третий бифштекс. — Я прибавила три кило за сутки, это ужасно. С метаболизмом какая-то чертовщина, шеф, не знаю, что делать.

— Если это серия тестов, надо понять, чего от нас хотят, — произнесла Стувейра, черпая густой бульон своим миниатюрным гравитатором. — Найти правильные ответы, если они есть.

— А если их нет? — спросил Олбриттон.

— В этом случае нет никакой разницы, что именно делать. Если мы изначально обречены… мой бульон улетает.

Не только бульон. Снова началась чехарда с гравитацией — ложки, вилки и кусочки пищи медленно всплыли, потом так же медленно опустились. Причем вес исчез только у столовых приборов, люди ничего не ощутили.

А потом пол стал стеной. Горизонтальное обратилось вертикальным, вертикальное — горизонтальным. Люди и незакрепленные предметы полетели в новый низ, и хорошо еще, что до стены было не слишком далеко.

На «Нимроде», как и на любом корабле ЕСС, действует искусственная гравитация. Ее вектор всегда направлен к полу, и чтобы это изменить, требуется прямой приказ капитана (и очень хорошая причина). Даже если бы к звездолету вдруг подкралась невидимая планета, ее масса никак не должна (в теории) повлиять на то, что происходит внутри.

Но это стало лишь одним из множества необъяснимых происшествий, так что никто особенно не удивился. Лишь Троост приказал Таркасу и Олбриттону срочно возвращаться на рабочие места, сам же со Стувейрой и киперами отправился в биокупол, потому что на визоре всплыло множество субэкранов тревоги.

— Возможно, до нас пытаются что-то донести, — сказал Троост, пока они четверо ехали в лифте. — Это очень необычный способ коммуникации, но если это в самом деле попытка установить контакт, мы должны постараться понять, чего от нас хотят, и найти способ ответить.

— Предлагаю ответить беспорядочным миганием четырех основных цветов, — ядовито ответила Стувейра. — Это будет примерно так же понятно и наглядно, как то, что делают они.

— На самом деле совет не так уж плох, — задумчиво ответил Троост. — Если мы начнем делать что-то хаотичное и нетипичное для нас, наши гипотетические собеседники могут понять, что мы пытаемся контактировать.

— Ну давай попробуем, — потелепала языком Стувейра, выходя из лифта и швыряя в стену анализатор.

Она была на взводе. Ее безумно раздражала эта непонятная ситуация, а особенно бесило то, что она, возможно, сейчас в положении насекомого, которое рассматривают под лупой, время от времени тыкая палочкой. Серраны, особенно из высоких дворян, очень остро воспринимают унижение — в древние времена получивший пощечину дворянин был обязан убить либо обидчика, либо себя, поскольку жить без отмщения было бы позором.

Стувейра не собиралась убивать себя. Да и вообще этот обычай давно отошел в историю. Но она уже решила, что если это и в самом деле творят какие-то высокоразвитые разумные, и это не окажется огромным недоразумением, если они прекрасно понимают, что делают, но продолжают делать… нет, Стувейра дир Тессарра не рассчитывала, что ей удастся отомстить тем, кто управляет законами физики, но «шрам на запястье» оставила. Еще один древний обычай, когда напоминание о нанесенной обиде вырезалось буквально на собственной чешуе, ножом.

Чтобы не забывать, кому и что ты должен.

В буквальном смысле, конечно, никто себя давно уже не режет. Такое можно увидеть только в художественных произведениях, беллетристы любят добавлять такой романтичный ход. В современном мире он смотрится очень красиво, хотя и не слишком реалистично. Стувейра обожала один такой фильм, «Яйцо, отложенное на вершине горы»… кстати, надо бы порекомендовать его Троосту, когда эта шелуха закончится, он такое любит.

— Троост?.. — окликнула серранка, обернувшись.

Его не было. Они все четверо только что вошли в биокупол, Троост шел последним… и его нигде не было.

Маартен Троост тем временем внимательно осматривал свою камеру. Абсолютно белое помещение без стен. Есть воздух, давление и температура нормальные, есть даже вода в белой фаянсовой чаше на постаменте, но нет выхода. Трооста словно замкнули в силовом пузыре… эта мысль зверолову не понравилась, он сразу вспомнил архонтов и их древний зоопарк с ксеносами. Сейчас эти существа миролюбивы и доброжелательны, но в былые времена были естествоиспытателями, не слишком интересующимися мнением тех, кого изучают.

Троост просто шел следом за Стувейрой, Иржичковой и Дауканте, перешагнул порог — и оказался не в биокуполе, а здесь. Пространство исказилось, девушки исчезли, и теперь он неизвестно где. Возможно, это все еще «Нимрод», какая-то изолированная его часть, возможно, Трооста перенесли в другое место, а возможно, это вообще виртуальное пространство, и он сейчас крепко спит.

— Я не знаю, понимаете ли вы меня, — спокойно и терпеливо произнес зверолов. — Если понимаете, то я предлагаю вступить в диалог. Если это эксперименты с целью изучения нас как вида, то в них нет необходимости — мы можем сами ответить на все интересующие вас вопросы. Мы, конечно, знаем о себе не все, в наших знаниях по-прежнему есть пробелы, однако я не думаю, что вы сможете заполнить их таким образом.

Ответа не последовало. Троост прошелся по своей клетке из конца в конец и задумчиво произнес:

— Я предполагаю, что либо вы не понимаете меня, либо это я не понимаю ваших целей. Возможно, что я ошибаюсь, и это не эксперименты, а игра. Жестокая забава, реалити-шоу. В этом случае, конечно, сотрудничество заведомо невозможно, но мне, возможно, удастся расшифровать правила этой игры и найти путь выиграть… если, конечно, он существует. Если верно мое второе предположение, то могу ли я получить подсказку?

Ответа не последовало. Троост положил ладонь на невидимую стену и снова попытался войти в сеть. Связи по-прежнему не было, инф не видел ничего за пределами этого замкнутого пространства. Троост принялся скрупулезно изучать доступную ему территорию — прощупывать и простукивать стены и пол, исследовать потолок. ИГ-пояс и грависапоги работали, так что зверолов осмотрел каждый пятачок.

Ничего. Пусто. Анализатор и биоискатель ничего не показывают, бластер эту стенку не прожигает, фаянсовая чаша крепко приделана к полу. Воздуха и воды достаточно, но пищи нет, и неизвестно, будет ли. Надо экономить силы и пытаться понять, чего от него хотят.

— Если бы вы желали меня убить, то сделали бы это проще, — вновь заговорил Троост. — Гипотезу природной аномалии можно смело отвергнуть. Значит, три варианта: эксперимент, игра или оставленный механизм, продолжающий работать по старой программе. Во всех трех случаях моя задача — найти закономерность и правильную последовательность действий.

Так прошло несколько часов. Есть хотелось все сильнее, но ничего не менялось, верное решение тоже не приходило… пока вдруг в одной из стен не раскрылась дверь.

Троост поднялся и шагнул к ней. Что бы это ни было — это изменение, а всякое изменение лучше, чем ожидание в пустоте. Зверолов подошел к порогу… и встретился взглядом с высоким бородатым мужчиной с каштановыми волосами и голубыми глазами. У него было объемистое брюшко и желтый мультифункциональный комбинезон.

— Привет… — сказали Маартены Троосты одновременно.

Молчание длилось секунд пятнадцать. Троосту надо было переварить неожиданное зрелище, и его двойнику, судя по всему, тоже… либо он просто тщательно копировал реакцию оригинала.

Либо он и есть оригинал. Эта мысль обдала Трооста холодным душем, и он поежился.

— Прежде всего надо решить… — медленно заговорил Троост.

— … Кто из нас настоящий, — закончил фразу Троост.

— Полагаю, я, — сказал Троост.

— Смею не согласиться, — возразил Троост.

В течение следующих минут Троосты обменялись информацией, проверили друг друга анализаторами и синхронизировали инфы. Быстро выяснилось, что все, что знает один, знает и другой, химический состав и строение организма абсолютно одинаковы, а их инфы идентичны и считают друг друга дубликатами, так что нормальной связи между ними нет.

Но этого хватило, чтобы увидеть, что соцпрофиль у них по-прежнему один, однако доступ к нему есть у обоих.

— Никакой локальной сети, хотя технически инфа тут два, — задумчиво произнес Троост.

— Ты что-нибудь о них узнал? — спросил Троост.

— Нет. Как и ты, полагаю. В твоей комнате все то же, что и у меня?

— Да, полная калька.

— Полагаю, один из нас оригинал…

— … А второй — копия. Согласен. Вопрос в том, насколько полно нас скопировали.

Троосты посмотрели друг другу в глаза. Оба отметили, какие острые и внимательные у них взгляды.

— Как насчет сознания? — спросил Троост. — У тебя оно есть?

— Есть, — ответил Троост. — А у тебя?

— Тоже есть.

— Но доказать этого ни один из нас не может.

— Если бы наличие сознания было возможно доказать, идея солипсизма никогда бы даже не возникла.

— Я тоже хотел это сказать. Каждый человек может быть уверен лишь в собственном сознании. Чисто теоретически может быть так, что все окружающие оное просто имитируют.

— Значит, либо один из нас — философский зомби…

— … Либо у нас обоих есть сознание. Двойники могут его иметь?

— Неизвестно. Мы же понятия не имеем, что собой представляет один из нас. Абсолютно точную атомную реплику?

— Сознание не воспроизводится никаким репликатором, это проверялось бессчетное множество раз.

— Галлюцинацию? Психическое наваждение?

— Приборы регистрируют нас обоих.

— Это тоже может оказаться наваждением. Возможно, все вокруг нас — лишь сложная виртуальная реальность.

— Не такая уж сложная, — усмехнулся Троост, оглядываясь по сторонам. — Здесь только мы двое и минимум обстановки. Даже стены не прокрашены.

— Это говорит в пользу виртуальной реальности, — кивнул Троост. — В этом случае ты — НИП.

— Или ты.

— Я уверен насчет наличия у себя сознания, хотя и не могу этого доказать.

— Я тоже. Возможно, менталоскопирующее оборудование сможет разрешить этот вопрос.

— Оно не подтверждает наличие сознания как такового, вариант философского зомби по-прежнему остается возможным.

— И на «Нимроде» нет нейробиолога.

Троосты вздохнули. Один неловко кашлянул и произнес, чуть опустив ладонь к бластеру:

— Не хочется озвучивать такую версию, но что если они ожидают, что останется только один?

— Я тоже об этом подумал, — кивнул Троост. — Плохой вариант.

— Я не стану в тебя стрелять, — заверил Троост. — Я не могу быть уверен, что ты философский зомби, а если у тебя есть сознание, то я стану убийцей независимо от того, копия ты или оригинал.

— Я тоже не стану, — кивнул Троост. — Но… сейчас я не могу быть уверен, что ты говоришь правду. У нас нет уверенности, что мы идентичны полностью.

— Да. Тем более, что мы уже и не абсолютные копии. Расхождения стали накапливаться с той секунды, как нас стало двое. Хотя пока что наш жизненный опыт практически идентичен.

— Кстати, нас теперь двое, — произнес Троост.

— Да, ты прав, — кивнул Троост. — Давай подумаем, есть ли здесь что-то, чего не мог сделать один, но смогут двое.

— Ты поднимался к потолку?

— Конечно. И ты, полагаю.

— Да… экипировка у нас, полагаю, полностью идентичная…

— Да, и два бластера не будут полезнее одного…

Троосты крепко задумались. Они решили обменяться комнатами и проверить помещения друг друга на случай, если один из них что-то пропустил. Но это тоже ничего не дало. Комнаты были абсолютно одинаковы, обе выполнены в стиле предельного минимализма, и кроме чаш с водой там ничего не было…

Подождите-ка…

— Иди сюда! — раздался двойной возглас.

Троосты встретились у порога, невольно посмеиваясь, потому что поняли, что обоим пришла в голову одна и та же мысль. Они сначала шагнули навстречу друг другу, потом отступили и попятились…

— Я чет, ты нечет, — сказали они опять разом.

Очень сложно оказалось вот так — когда мозги совпадают до атома. Но Троосты все же разобрались, вернулись в одну из комнат и взялись за белую фаянсовую чашу.

— Разом!.. — пропыхтели они. — Давай!..

Маартен Троост весил сто сорок килограммов, но внешне выглядел скорее на сто двадцать — лишняя масса приходилась на упрочненные минерализованные кости и уплотненные мышцы. Сейчас бицепсы на руках вздулись, два зверолова что есть силы рванули… и чаша подалась. Постамент с хрустом оторвался от пола, и под ним оказалось… что-то вроде круглой червоточины, пространственного разрыва. Что-то похожее на интервальную плоскость гипердвигателя, только постоянное.

— Что ж, это какой-то прогресс… — произнес Троост.

— Попытаемся пролезть? — спросил Троост.

— Это лучше, чем ждать голодной смерти. Мы должны вернуться на «Нимрод», а там разобраться, кто из нас оригинал.

— Кстати, я тут подумал… но ты, наверное, тоже об этом подумал?

— Да. Не исключено, что мы оба — копии. Тогда оригинал очень удивится нашему появлению.

— Но мы не можем этого знать.

— Да. Предлагаю вырвать и вторую чашу…

— … И выйти одновременно. Согласен.

Так они и сделали. Ширина отверстия идеально совпадала с фигурой Трооста, так что это, судя по всему, и было верное решение загадки.

Стоя у своей червоточины и глядя на двойника, зверолов подумал, что их, похоже, проверяли на умение сотрудничать. Если бы они проявили агрессию и один убил бы другого, то никогда бы уже отсюда не вышел.

И также не исключено, что назад вернется только оригинал, а копия просто перестанет существовать…

— Ладно, будь что будет… — вздохнул Троост, прыгая в дыру.

— … Шеф, очнитесь! — донесся голос Иржичковой. — Шеф!..

Троост открыл глаза. Он лежал в биокуполе, рядом с вольером арий. Над ним стояли Иржичкова со Стувейрой — первая хлопотала с аптечкой, вторая сканировала его анализатором.

— Кажется, это он, — сказала серранка. — Показатели совпадают.

— А мог быть и не я? — спросил Троост, поднимаясь на ноги.

— Пока вас не было, мы видели… странное, — поежившись, сказала Иржичкова.

— Дайте угадаю. У всех появились двойники?

— Да, это…

— Я чуть не убила свою, — угрюмо сказала Стувейра. — И она тоже хотела выстрелить, я точно видела.

— Но не выстрелила? — спросил Троост.

— Нет. И я нет.

— Двойники еще здесь?

— Нет, — ответила Иржичкова. — Все вдруг исчезли. Потом мы нашли вас. И… шеф, Пак не отвечает.

— Мог ли у него тоже появиться двойник?.. — пробормотал Троост, пытаясь связаться с корабельным мозгом.

Это трудно было себе представить. Корабельный мозг — не человек. Был когда-то человеком, но сейчас он буквально мозг в банке, причем его банка размером с целую комнату, и он настолько плотно интегрирован в свой звездолет, что сам не может сказать, где заканчивается Пак Ён и начинается «Нимрод».

И сейчас Пак Ён молчал. Словно уснул… или умер.

Такое возможно. Корабельный мозг во многом подобен машине, но это все-таки живое существо, и оно может умереть. Иногда это случается. Иногда звездолет лишается центра управления. В этом случае включается обычный компьютерный навигатор, и корабль должен ускоренным темпом закончить миссию или даже прервать ее и вернуться домой, в Солнечную систему.

— Пак, ты здесь? — спросил Троост, подходя к хранилищу корабельного мозга.

Большую часть времени эта дверь закрыта. Членам экипажа нечего там делать, поскольку все, что находится внутри — это по сути и есть Пак Ён. Только Урс Таркас иногда проводит профилактику, но обычно этого не требуется.

— Не отвечает, — произнес возящийся с дверным замком бортмеханик. — Будем вскрывать?

— Не будем, — донесся знакомый голос. — Я здесь.

В допреальности Трооста и Таркаса появился крохотного роста престарелый монголоид. Пак Ён выглядел как обычно, но каким-то образом капитан и бортмеханик сразу поняли, что чувствует он себя скверно и ужасно устал.

— Извините, что долго не отвечал, — произнес корабельный мозг. — Мне перекрыли кислород… не в буквальном смысле. Хотя в буквальном тоже, просто ненадолго.

Пак Ён подтвердил то, что все уже и так поняли — это не природное явление, а высокоразвитый, но абсолютно чуждый разум. Кажется, они или оно пытаются вступить в контакт, но слишком сильно отличаются от людей, серранов и всех известных человечеству ксеносов.

— По-моему, они или оно не понимают, что мы с вами — разные существа, — сказал Пак Ён, когда все собрались в кают-компании. — Я подозреваю, что они думают, что мы все — органы «Нимрода» или какие-то симбионты. Кажется, все эти изменения гравитации и химического состава были попытками поговорить с… кораблем. Но потом они, судя по всему, что-то заподозрили, отделили капитана, создали для остальных двойников, а разговаривать стали со мной. Фотонными узорами, микроскопическими изменениями массы, химическими «аккордами», тепловыми волнами, гравитационной пульсацией… они много чего перепробовали. Я сначала думал, что это помехи, но потом понял, что это… вопросы.

— Что за вопросы? — спросил Троост.

— Если б я знал, капитан, — криво усмехнулся Пак Ён. — Представьте, что вам меняют одновременно давление, запах, температуру и вес тела — и ждут, что вы что-то ответите.

— Но ты хотя бы попытался? — спросила Стувейра, поедая бутерброд с салом и говяжьим бифштексом.

— Попытался. Я отвечал, как мог — включал световые панели, менял электромагнитное поле, подавал математические последовательности, простые числа, спектральные импульсы. Кажется, в конце концов они что-то поняли, потому что все прекратилось. Двойники исчезли, а меня отпустили. Мы, кстати, снова можем нормально двигаться.

— И куда мы движемся? — спросил Троост.

— Продолжаю выполнение прежнего приказа, капитан, — ответил Пак Ён. — Мы летим к «Христофору Колумбу».

В панорамном окне появился наружный вид. По-прежнему темный гравитационный центр и летящие вокруг него объекты — астероиды, куски планет, мертвые звездолеты, совсем уже непонятные… Троост увеличил один участок и с изумлением узнал звездного кита. Мертвого, конечно, уже неизвестно сколько лет летящего по этой орбите.

— Кажется, они посещали Солнечную систему, — произнес зверолов. — Интересно, когда это было и много ли им о нас известно?

— Судя по тому, как они пытались с нами общаться — очень мало, — ответила Стувейра. — Такое впечатление, что они вообще не понимают, что мы такое.

— И это пока что взаимно… — задумчиво сказал Троост.

«Нимрод» шел на одной трехсотой световой. «Христофор Колумб» медленно приближался, постепенно заполняя все панорамное окно. Его обводы сильно отличались от современных кораблей-пионеров, было видно, что это еще только проба пера, прототип, самый первый звездолет с гипердвигателем… и это делало находку особенно легендарной.

Каждый ребенок в ЕСС знает, как выглядел «Христофор Колумб». Его историю проходят в школах. Три первых полета к звездам, три первых погружения в гиперпространство. Бесследное исчезновение во время четвертого. Его не переставали разыскивать, и, судя по всему, находили уже несколько раз… но разделяли его судьбу.

«Нимрод» подошел настолько близко, насколько возможно. Урс Таркас уже работал в шлюзе, готовил стыковочный рукав. Дело было небыстрое, ведь с другой стороны его никто не примет и встречный рукав не выпустит. Пак Ён долго пытался «поговорить» с мертвым звездолетом, связаться с навигационной системой, но «Христофор Колумб» хранил молчание.

В итоге пришлось синхронизировать орбиты, встать на предельно малое расстояние и выстрелить рукав к закрытому люку. Полностью герметичный, наполненный воздухом, он примкнул к обшивке, и Троост со Стувейрой принялись вскрывать ее лазерными резаками.

Корпус звездолета двадцать третьего века недолго сопротивлялся инструментам века двадцать пятого. Через три минуты кусок обшивки рухнул, и звероловы вошли в «Христофор Колумб».

Они были в скафандрах. Анализатор сообщал, что внутри вакуум, а биоискатель не видел никаких признаков жизни. Реактор не работал, освещения не было, и лучи фонарей плясали по стенам, выхватывая только пустоту.

Часть отсеков оказалась разгерметизирована. В других не было искусственной гравитации, и ноги отрывались от пола. А кое-где вообще царило что-то невообразимое.

Когда Троост и Стувейра добрались до кают-компании, там зажегся свет, и их взорам предстала странная и жуткая картина. Огромный трехмерный натюрморт, застывшая во времени зала, из которой словно только что, всего на минуточку ушли люди. На столе тарелки с едой, чашки с чаем, лежат вилки и ложки, в центре — голографическая ваза с цветами. Возле одной тарелки старинная бумажная книга — «Гражданин мира» Голдсмита.

— «Ковчег 409»… — пробормотала Стувейра.

— Что? — не понял Троост.

— Древняя история. Легендарный корабль со времен зари космоплавания, когда полет к другой планете длился полгода. Он шел к луне Схара, вез колонистов, но исчез на полпути, а нашли его только через триста лет — и там все было так, будто экипаж просто встал и ушел. В каютах лежали свежесброшенные кожные покровы, в инкубаторах продолжали развиваться яйца, реактор и все системы работали… но никого не было.

— У нас была похожая история, — кивнул Троост. — «Мария Целеста», корабль еще из тех времен, когда они ходили по морям, а не по космосу. Давай проверим бортовой журнал и поищем криокамеры.

Бортовый журнал оказался в порядке. Записи были повреждены, но не уничтожены. Правда, они обрывались незадолго до того, как «Христофор Колумб» подошел к обломочному рою. Последняя запись содержала приказ капитана сблизиться с одним из инопланетных кораблей.

Земных здесь тогда еще не было.

Троост долго рассматривал в допреальности групповой снимок экипажа. В центре сухопарый мужчина со спокойным лицом — сам капитан, Александр Щербачев, до «Христофора Колумба» возглавлявший дальние экспедиции к поясу Койпера. Слева навигатор — Пак Минджун, справа бортмеханик — Лейла Хаддад. Дальше судовой врач Анна Линдхольм, роботехник Кэндзи Накамура, пилот маневров Инес Роша, экоинженер Юна Морозова, офицер безопасности Томас Окечукву, лингвист Ли Мэй, хронист-социолог Омар Диоп и ксенопланетолог Матео Варгас. Здесь же и «София», бортовой ИИ.

Легендарные имена, легендарный экипаж.

Криокамеры же, увы, оказались пусты, хотя большинство — в рабочем состоянии. Троост и Стувейра переходили от одной овальной капсулы к другой, и каждый раз фонари освещали пустое дно. В криозоне света не было, зато была искусственная гравитация, так что шагали они хоть и впотьмах, но все-таки шагали, а не плыли в невесомости.

— Пусто, — снова и снова произносил Троост, фиксируя увиденное. — Пусто. Пусто. Пус… а это что?..

Очередная криокамера оказалась заполненной… чем-то. Это точно был не человек, а какой-то бежевый гель, но анализатор поведал, что здесь присутствуют все химические элементы, характерные для человеческого организма. Сорок шесть килограммов кислорода, двенадцать и восемь десятых килограммов углерода, семь килограммов водорода, два и один десятый килограмма азота, один килограмм кальция, семьсот граммов фосфора и другие вещества, которые постоянно при себе у каждого землянина.

— Кажется, одного из членов экипажа мы нашли, — ровным тоном произнесла Стувейра.

Троост с минуту смотрел на эту аморфную массу. Анализатор не мог сказать, кем она была раньше. Возможно, это сам капитан Щербачев. Или сын Пак Ёна. Разве что Томаса Окечукву и Ли Мэй можно исключить — офицер безопасности отличался сложением геркулеса и весил не меньше центнера, а лингвист, напротив, была очень миниатюрной.

— К счастью, нас они пока что исследовали… не так глубоко, — сказал наконец Троост. — Идем. Попробуем оживить «Софию».

До того, как звездолеты стали оснащать корабельными мозгами, на каждом был искусственный интеллект. Двести лет — огромный срок, особенно на корабле без энергии, но есть шанс, что «София» все еще активна. Надо только снова подать питание… но это легко сказать.

И даже когда это все-таки сделали — оказалось, что «София» сильно пострадала. Ее нейронные связи разрушены, память большей частью стерта, и она с трудом поддерживает обычный диалог. Но кое-что «София» все-таки помнила и передала это в локальную сеть «Нимрода».

— Итак, — произнес Троост, когда все снова собрались в кают-компании. — У нас есть фрагментарные данные. Пак, вердикт?..

— Экипаж «Колумба» тоже пытались исследовать, — произнес корабельный мозг. — И они тоже пытались установить контакт. «София» успела сделать вывод: эти ксеносы не понимают, что мы разумны. Для них я — огромный минеральный контейнер, содержащий то ли симбиотов, то ли паразитов. Вас. Все, что мы делаем, кажется им либо бессмыслицей, либо инстинктивными действиями. Они слишком сильно от нас отличаются.

— О них успели узнать что-нибудь, чего не знаем мы? — спросила Стувейра. — Где они? Как они выглядят?

— Ничего, — ответил Пак Ён. — Их не видели и о самом их существовании догадались только по косвенным признакам. Между собой экипаж «Колумба» называл их космическими призраками.

Пак Ён говорил таким спокойным и бесстрастным голосом, словно отключил свою эмоциональную составляющую. Вполне возможно, что он и вправду это сделал, поскольку тоже видел ту криокамеру с гелем.

— В памяти «Софии» сохранилась гипотеза одного из членов экипажа, — произнес Пак Ён. — Он предположил, что космические призраки реагируют не на слова и не на радиосигналы, а на соответствие между внутренним состоянием и внешним действием. То есть для них важна не абстрактная символика, а доказательство, что объект строит модель мира и себя в нем.

— Если это так, обычные пути контакта неприменимы, — произнес Троост. — Нужны принципиально иные методы. Надо доказать разумность через невозможное для животных поведение, при этом учитывая, что космические призраки уже имели дело со множеством других высокоразвитых существ, в том числе наших же сородичей, и большинство из них, полагаю, были не глупее нас и приходили к таким же выводам.

— И у них ничего не получилось, — сказала Стувейра. — Почему получится у нас?

— Потому что у нас есть кое-что, чего, полагаю, не было ни у кого из наших предшественников.

— И что же это? — спросил Олбриттон.

— Вы, Марк. Вы и ваш аппарат.

— Я?.. — удивился астрофизик.

— Именно, — сказал зверолов. — Позвольте, я изложу ход моих мыслей. Судя по тому, что космические призраки не признают в нас разумных существ даже спустя целые века экспериментов, разум для них — не то же самое, что для нас. Ни речь, ни технологии, ни социальное поведение их ни в чем не убеждают. А судя по тем экспериментам, что они на нас ставили, разумное существо в их картине мира должно уметь воспринимать массы напрямую, ощущать химический состав без приборов, чувствовать фотонные потоки, не зависеть от внутренней влажной химии и существовать распределенно, без жесткой границы тела. Думаю, не ошибусь, если скажу, что они находятся не где-то на обломочном рое или за его пределами, а прямо в космосе. Возможно, в гиперпространстве. Возможно, скерхемозо — это и есть они, просто в гиперпространстве они выглядят и проявляют себя иначе.

— Понятно, — сказала Стувейра. — Если ты прав, то мы для них — странные студенистые мешочки, запертые в минеральной скорлупе. Мы не чувствуем гравитационный рисунок, не знаем состава предмета без анализа, погибаем от ничтожного перепада давления, воспринимаем лишь узкий диапазон фотонов и общаемся механическими колебаниями атмосферы. Мы примитивы, инфузории, просто эволюционировавшие до выхода в космос.

— Скорее они полагают нас чем-то вроде коллективных насекомых, — возразил Троост. — Звездолет считают «раковиной» для нашей колонии, экипаж принимают за внутреннюю микрофауну, а корабельный мозг — за настоящий управляющий центр, но не разумный, а нервный узел улья.

— А их не должен сбивать с толку наш груз? — спросила Иржичкова. — Две тысячи разных жизнеформ, причем одни в клетках, другие в резервуарах, а кое-кто под наркозом. Я не думаю, что они раньше имели дело с кораблями-звероловами.

— Верное замечание, Богуслава, и это второй наш козырь, — кивнул Троост. — Технологии для них не признак разума. Речь они не понимают. Математика для них может быть природным узором. Следовательно наша задача — то, что мы уже в некоторой степени продемонстрировали в эксперименте с двойниками. Мы должны не просто дать сигнал «мы разумны», но продемонстрировать, что способны сопереживать. Что у нас есть этика.

— И как это сделать, если все наши способы коммуникации для них просто хруст чешуи? — спросила Стувейра.

— И вот тут мы и задействуем аппарат Олбриттона, — произнес Троост. — В качестве переводчика. Излучение, которое приманило скерхемозо, станет нашей… азбукой Морзе. Мы будем говорить тем же способом, что и они — гравитационными пульсациями, фотонными картинами, спектральными модуляциями, химическими маркерами. Наши технические возможности превосходят те, что были у «Христофора Колумба» и других, так что мы, надеюсь, сможем донести больше.

Воцарилось молчание. Все в недоверии смотрели на капитана. Маартен Троост коснулся пальцами висков, с сожалением думая о том, как бы сейчас пригодился профессиональный дипломат или лингвист. Но люди с такими профлицензиями в зоологические экспедиции не летают, так что придется обходиться своими силами.

— Я полагаю, они все-таки что-то поняли, — произнес зверолов, вставая. — Раз они прекратили эксперименты и позволили нам подойти к «Христофору Колумбу», у них зародилось подозрение насчет того, что мы собой представляем. Закрепим успех.

Настройка установки Олбриттона затянулась на целые сутки. Астрофизик не переставал объяснять, что именно делает, но в его профессиональной области Троост практически не разбирался, так что понимал с пятого на десятое.

Урс Таркас тем временем работал с корабельным голографизатором. В Солнечной системе существуют настоящие корабли-театры, предназначенные для показов зрелищ в мегамасштабе, создания голограмм размером с планету, но это в Солнечной системе, и даже там их всего три.

— Мы не знаем, есть ли у них вообще чувство зрения, — говорил Троост Стувейре, пока та помогала лечить заболевшего от стресса черного нибиронца. — Воспринимают ли они свет. Не исключено, что они слепые, раз обитают здесь, вдали от звезд и других источников видимого излучения.

— Или в гиперпространстве, — добавила Стувейра.

— Или там. Если они не видят нас или видят в ином спектре, все наши потуги доказать нашу разумность могут быть тщетны. Даже небольшая разница в устройстве зрения может оказаться критичной. Даже тебе наши фильмы кажутся обесцвеченными, а у тебя просто в глазах четыре колбочки вместо трех.

— Как вы вообще видите со всего тремя? — фыркнула Стувейра.

— Хуже тебя, — не стал спорить Троост. — Но мы не знаем другого, поэтому для нас это норма. И поскольку мы не имеем понятия, видят ли космические призраки и если да, то в каком спектре — будем предполагать, что имеем дело со слепыми.

— Зачем нам тогда голографизатор? — спросила Стувейра.

— Будем бить по площадям, — сказал Троост. — Нам важно не сообщить конкретную информацию, а просто дать понять, что мы разумны и пытаемся с ними общаться.

— Это не обязательно сделает их дружелюбнее, — предупредила Стувейра. — Некоторые ксеносы от этого могут стать только враждебнее.

— Других вариантов у нас нет. И как только Марк закончит…

— Я закончил, — появился в их допреальности астрофизик. — Можем начинать.

— Отлично, приступаем.

Пока установка, похожая на старинный сервер, скрещенный с центрифугой, набирала обороты, Троост говорил:

— Наша цель — показать акт понимания. Излучение Олбриттона привлекло к нам жизнеформы гиперпространства, так называемых скерхемозо. Оно же на высоких частотах их отпугнуло.

— Не совсем так, Троост, — перебил Олбриттон. — Частоты тут ни при чем, это направленные гравитационные импульсы…

— Сейчас это неважно, — помотал головой Троост. — Я плохо разбираюсь в вашей области, не буду спорить. Главное то, что скерхемозо ваше излучение воспринимали, и то, что мы встретили их именно здесь, на этой то ли свалке, то ли полигоне космических призраков — не случайное совпадение. Скерхемозо либо и есть те, с кем мы сейчас имеем дело, либо они родственники, близкие формы жизни. Возможно, они относятся друг к другу, как люди и обезьяны или даже люди и крысы… но главное то, что сейчас они — я хочу надеяться! — нас поймут. Запускайте.

Аппарат заработал. Волны излучения, которое официально пока никак не называлось, потому что Олбриттон стеснялся присвоить ему собственное имя, но при этом не хотел называть как-либо иначе, хлынули в грузовой шлюз. Облаченный в скафандр Олбриттон держал рукоять излучателя, от которого к прибору тянулись сразу четыре тонких черных шланга. И там, снаружи, в черной пустоте космоса, это излучение становилось видимым — корабельный голографизатор вырисовывал синие светящиеся узоры, создающие схематичное изображение.

Гравитационно-фотонная картина. Вероятно, очень неряшливая с точки зрения невидимого ксеноса. Похожая на детские каракули. Но понять было можно — корабль, отдельно члены экипажа, а напротив них нечто неведомое, неопределенное. Неведомое содержит внутри себя орбитальный рой и пытается затянуть в него «Нимрод», но земляне и серранка тянут его на себя. Они защищают друг друга и корабль.

Дальше последовали другие сцены. Повседневная жизнь «Нимрода». Работа в биокуполе. Уход за животными. Поимка животных — не с целью съесть или употребить иным образом, а ради исследования, изучения, отправки в зоопарк.

И рядом, параллельно — то, что делают космические призраки. Такое же исследование, изучение того, что они считают низшими формами жизни. Звездолетов и их экипажей. Все недавние события — точечные изменения законов физики, появление двойников, контакт с Пак Ёном.

В какой-то момент эти два цикла слились, продолжили друг друга и замкнулись. Схематичные, упрощенные кадры, не фокусирующиеся на конкретных лицах и фигурах, а передающие суть, сводящуюся к простой фразе: «Мы такие же, как вы».

Троост волновался в основном за методы коммуникации. Если космические призраки и скерхемозо — разные, непохожие друг на друга существа. Если излучение Олбриттона не сможет нарисовать картинку, которую они «увидят»…

…Что-то случилось. Что-то произошло, это сразу все поняли. Ничего конкретного, ничего зримого, но все пространство вокруг корабля будто на миг «замерло». Навигационные системы зафиксировали… изменение размерностей. Как начало входа в гиперпространство, только без оного.

Это длилось с минуту. Такая грандиозная, всеокутывающая тишина. А потом гравитационно-фотонная картина начала меняться. Неведомая сущность перехватила контроль над голографизатором и тоже принялась рисовать в космосе.

Ее рисунок оказался еще проще и схематичнее. Как картинка слепорожденного, который пытается нарисовать то, что ощупывает. Но смысл и здесь вполне читался — гигантская тень склонилась над крошечным существом и разрушает оное… а потом резко отшатывается.

— Оно говорит с нами! — воскликнула Стувейра.

И оно вправду заговорило. Космический призрак выдавал все новые рисунки, и те возникали уже сами собой, без корабельного голографизатора. В них чувствовались бурные эмоции. Космический призрак то задавал вопросы, то сам что-то говорил о себе, и большая часть смыслов не читалась, но кое-что все же удавалось понять.

Она оставалась очень чужой, эта сущность. Она тоже, скорее всего, не понимала большую часть того, что ей говорили. Но она явно поняла, когда земляне показали Солнечную систему, потому что вокруг третьей планеты выросла густая дымка, а рядом возник схематичный силуэт человека — просто двуногая прямоходящая фигурка без лица и одежды. Да, они знали о Земле и знали о людях — но явно прежде не считали их разумными.

Отказывали в разуме тем, кто не похож на них.

В свою очередь, космический призрак показал область космоса… или, скорее гиперпространства, усеянную искрящимися пятнами. Область расширилась, появилась звездная карта — и стало понятно, что речь об окружающем их пространстве. Потом таких областей стало множество, они усеяли весь рукав Ориона, и в каждом искрились одни и те же пятнышки.

И от каждой области шла тонкая линия, а сходились они в схематичном изображении обломочного роя. Это несомненно был он. И он менялся — сначала был почти невидим, потом стал расти, накапливать все новые куски, пока не обратился таким, как сейчас. Рядом в то же время было схематичное изображение вращающейся Галактики — и она совершила примерно восьмую часть оборота.

— Что оно пытается нам сказать? — растерянно спросила Иржичкова.

— Это карта, — промедлив, произнес Троост. — Карта… Бермудского треугольника. Это те области в гиперпространстве, где встречаются скерхемозо и время от времени пропадают звездолеты. Кажется, нам сообщают, что мы попали в их… видимо, музей. Видимо, они десятки миллионов лет собирали здесь интересные редкости, и в том числе — погибшие в гиперпространстве корабли. Исследовали их. Изучали. Ставили эксперименты.

Воцарилось тяжелое молчание. Все понимали, что возмущаться и обвинять эту всесильную невидимую сущность — непродуктивно. Она и сама уже понимает свою ошибку и, возможно, сожалеет… или нет.

Сложно спросить при столь малоинформативном способе коммуникации.

А космический призрак уже говорил о другом. Он снова увеличил ту область гиперпространства, что показал самой первой, и искрящиеся пятна в ней стали гаснуть, исчезать. Между обломочным роем и Солнечной системой протянулась светящаяся линия, и по ней пролетело схематичное изображение «Нимрода».

— Нас отпускают, — сказал Троост. — Кажется, он обещает, что очистит путь от… призраков пустоты.

— Уже мясо, — облизнула глаз Стувейра. — Спроси насчет остальных кораблей.

Гравитационно-фотонные изображения сомкнулись. Из обломочного роя выделились земные и серранские звездолеты — и тоже скользнули к Земле. Космический призрак понял, о чем ему говорят, перехватил голограммы — и звездолеты начали разлетаться. Одни стали хаотично плавать вокруг обломочного роя, другие все-таки последовали к Земле, но очень медленно, покачиваясь, и лишь некоторые полетели так же быстро, как «Нимрод»…

— Кажется, нам говорят, что одни их находки сильно повреждены, и никуда уже не полетят, а другие требуют ремонта, но те, что сохранились в целости, мы можем забрать, — прокомментировал Троост. — Только как? Нас всего шестеро на борту, не считая Пака, и почти все будут нужны, чтобы вести корабль и ухаживать за грузом.

— Тогда спроси, позволят ли они вернуться, — сказала Стувейра.

Это оказалось не так просто передать. Но в конце концов «Нимрод» на космическом рисунке улетел к Земле, но взамен к обломочному рою прилетели другие звездолеты — и из них вышли схематичные фигурки людей, которые подошли к огромной тени, и уже из них стали выплывать новые рисунки, маленькие.

В этот раз космический призрак задумался надолго. Прошло несколько минут, прежде чем он ответил.

В космосе появилось гигантское изображение. Сначала никто не понял, что именно оно означает. Огромная тень — не черная, а скорее обозначенная отсутствием звезд, — развернулась перед ними, и вокруг нее возникли тысячи маленьких светящихся точек. Не кораблей. Не людей. Не скерхемозо. Чего-то иного. Таких же теней, только очень далеких, разбросанных по всей Галактике.

Потом между ними вспыхнули линии.

— Это… они? — тихо спросила Иржичкова. — Другие такие существа? Их много?

Троост не ответил сразу. Он смотрел, как линии сходятся к обломочному рою, а потом расходятся во все стороны, к новым областям гиперпространства, к новым «треугольникам», к новым «музеям», которых, оказывается, было не один и не два.

— Кажется, да, — наконец сказал он. — И, кажется, он спрашивает разрешения… говорить о нас с ними.

— Пусть говорит, — промедлив, сказала Стувейра. — Только пусть правильно говорит.

Олбриттон, не опуская рукояти излучателя, медленно вывел новую картину. Человек. Серранка. Корабль. Потом — огромная тень.

И линии между ними всеми.

Космический призрак замолк. На этот раз пауза длилась так долго, что у всех успели заболеть плечи, спины, глаза. Даже приборы, казалось, устали фиксировать невозможное.

А потом обломочный рой пришел в движение.

Сотни, тысячи фрагментов сдвинулись с места. Астероиды, куски планет, древние звездолеты, какие-то капсулы, секции корпусов, непонятные машины мертвых цивилизаций — все это расходилось, разлеталось, словно выставляя каждый экспонат напоказ.

— Кажется, он дает нам доступ, — тихо сказал Троост. — Разрешает… пока неясно, что именно, но мы это выясним.

А потом космический призрак нарисовал последнее изображение.

Гигантская тень. Перед ней — маленькие фигурки, и на этот раз очень точные, почти идеально копирующие экипаж «Нимрода». Тень подступает к ним, но без угрозы. Она протягивает нечто, похожее на ладонь, хотя ладоней у нее, конечно, быть не могло.

На этой ладони лежала звезда.

— Что это значит? — спросила Стувейра.

Троост долго молчал. Потом сказал:

— Наверное, подарок. Или извинение. Или приглашение.

— А что именно?

— Это выяснят те, кто придет после нас. Ученые и дипломаты. Наши и… ваши, если вы пожелаете участвовать.

— Думаю, пожелаем, — сказала Стувейра. — Я почти уверена. А теперь что — курс на Землю?

— Курс на Землю, — кивнул Троост.