Было 10.06.78, 18:42 UT, когда Стувейра дир Тессарра набросила плазменное лассо на шею орохато, царя небес Маддона. Самое крупное из летающих животных, чрезвычайно опасное и невероятно сильное. Суперхищник, которого Стувейра мечтала заарканить с тех пор, как узнала о самом существовании планеты Маддон. Его сложно взять живым, потому что на землю он опускается редко, а стопить нельзя — парализованный орохато просто упадет и разобьется.

Но Троост и Стувейра успешно справились.

Ни на что серранское это создание не похоже. Размером с грузовой флаер, головотуловище веретенообразное, слегка изогнутое на концах, а шкура темно-зеленая, с редкими длинными щетинками. Сверху и по бокам плоские выросты, похожие на плавники, которые однако все больше удлиняются и утончаются, пока не становятся гибкими жгутами-щупальцами. С их помощью зверь ловит добычу.

В передней части его головотуловища множество круглых отверстий-дыхал. В задней — узкая прорезь-пасть. А по центру… о, по центру самое интересное. Кажется, что там просто разделенное на членики брюшко, но на самом деле это невероятный орган, создающий… антигравитационное поле. Именно с его помощью это огромное и очень тяжелое существо парит в воздухе без всяких крыльев.

В зачаточном состоянии нечто похожее обнаруживалось и у других форм жизни на других планетах, но ни у кого оно не было настолько сложным и высокоразвитым.

При этом орохато по-своему удивительно красив. Его плавники-щупальца гипнотически переливаются разными цветами, и когда целая их стая плывет в поднебесье, от них невозможно оторвать взгляд.

— Воистину удивительна живая природа, — восхищенно сказал Троост, выдувая гигантский силовой пузырь. — Но таких мы много взять не сможем, конечно.

— Давай хотя бы пару, — попросила Стувейра. — Самца и самку.

— Хорошо. Только сначала разместим этого.

— Хорошо. Я не тороплюсь.

Стувейра и правда не торопилась. Экспедиция на Маддон была в самом разгаре, «Нимрод» прибыл сюда два месяца назад и собирался остаться еще минимум на столько же, но Стувейра не отказалась бы провести тут и год, и два, и три.

Это ведь ее последняя экспедиция на «Нимроде».

У нее самой сегодня особенный день. По календарю Осора нынче пятнадцатый день альтротермы, 9420 год Отсчета. То есть ровно пятьдесят лет с того дня, как Стувейра дир Тессарра вылупилась из яйца. День вылупления на Осоре не отмечают так же бурно и часто, как земляне (каждый год, подумать только!..), но раз в десять лет все-таки один день следует посвятить размышлениям о том, что ты сделал за минувший период, чего добился.

Чего она добилась? На сорокалетие ее крупнейшим достижением было участие в реалити-шоу на Вуррос-Хаазо. После этого она в основном работала по обеим своим специальностям, да летала в отпуск на сафари.

Потом… участие в приеме земного посольства. Выступление на суде над Троостом. Вступление в программу обмена специалистами.

И экспедиции. Облако Оорта и охота на звездных китов. Расследование убийства на Терра Нове. Находка пришельцев из прошлого на Проксиме Центавра. Инцидент с похищением женщин на Зилларе. Открытие гигантского чудовища на Гералии. Глубоководные жители Нептуна. Подземелья древнего Шеола. Тайный город архонтов на Абзуше. Установление контакта с нероботами Обруча. Разгадка проклятия Простака. Звездный рельс Кристаллиды. Всемогущие космические призраки. Удивительные, невероятно насыщенные, богатые открытиями пять лет.

Большую часть всего этого сделал Маартен Троост. Он выдающийся землянин.

И уже совсем скоро их пути разойдутся навсегда.

На самом деле контракт Стувейры закончился четыре месяца назад. Другие участники программы обмена уже вернулись на Осор… наверное. Она не интересовалась. Она тоже скоро вернется — Осор лежит между Маддоном и Землей, так что по окончании экспедиции Троост сделает крюк и забросит ее домой.

Или, возможно, она улетит еще раньше — на «Ошерре-Херро», звездолете императорского археологического общества. Стувейра пока не решила.

Земные археологи тоже хотят на Маддон. Но им туда допуска пока не дают, а дали только «Нимроду», и только для ловли животных. Никаких дополнительных специалистов. То, что делает планету Маддон такой особенной, для капитана Трооста закрыто, хотя Стувейра не оставляла надежды уговорить Мыслящего Остоксеко позволить ему осмотреть Великую Пирамиду изнутри.

Здесь много пирамид. Древних монументов лакетери — огромных гоминидов, которых земляне называют титанами. Некоторые считают, что Маддон — их родная планета, хотя если это так, лакетери были весьма немногочисленны. Большая часть Маддона все-таки покрыта джунглями, и лишь одно место здесь можно с натяжкой назвать городом.

Но не только этим удивителен Маддон. Эта планета, скорее всего, имеет искусственное происхождение — но в отличие от системы Септимы, здесь это бросается в глаза сразу же, хотя и не так сильно, как в системе Гаррибы с ее Обручем.

Маддон невероятно богат жизнью… и спутниками. Спутников у него целых сто восемь, и они, судя по всему, тоже обладают флорой и фауной. Некоторые размером почти с земную Луну, большинство других гораздо меньше, но гравитация на них явно искусственная, и на некоторых тоже есть строения и артефакты титанов… вероятно.

На этих спутниках никто никогда не бывал.

Все луны Маддона окутаны силовыми полями, и проникнуть сквозь них пока что не получается. Что на них происходит, можно только наблюдать сверху, да и то очень приблизительно, поскольку поля односторонне проницаемы, и большая часть творящегося под ними почти неразличима. Точно известно лишь то, что на некоторых есть жизнь и какие-то искусственные сооружения, но при этом, судя по всему, нет разумных существ.

Когда орохато разместили в заранее приготовленном вольере, Иржичкова восхищенно цокнула языком и сразу ввела в систему его новое имя: «Смауг». Почти всем пойманным зверям имена давала Иржичкова.

А Трооста со Стувейрой, как оказалось, дожидается в кают-компании гость. Остоксеко дра Блашерре, Мыслящий из расы инкрад, кшете Маддонской ложи ИАО, ведущий специалист Осора по лакетери.

Мыслящий Остоксеко был уже очень стар, что выдавал его огромный, вислый горловой мешок. Лакетери он занимался всю жизнь, провел на Маддоне двадцать лет и знал в Великой Пирамиде каждый камень. Прибытие на его планету теплокровных ксеносов без чешуи он принял в штыки, потребовал, чтобы те даже не приближались к монументам и артефактам, но Стувейра несколько раз общалась с ним, вела переговоры, и старик постепенно смягчался. Особенно после того, как узнал, что в исследованном пространстве землян следы лакетери тоже есть, что земляне тоже их изучают, предлагают обменяться данными… и более того, капитан звероловов был в составе экспедиции, которая встречала живого лакетери.

— Мыслящий Троост, — облизнул глаз Остоксеко. — Делающая Стувейра.

— Мыслящий Остоксеко, — облизнула глаз и Стувейра. — Что привело тебя сюда?

— Любопытство, конечно. И амметра.

Троост с интересом посмотрел на главу археологического корпуса. Опять амметра. Ученые серранов все-таки очень… серраны. Их не интересует чистое знание — их интересует контроль.

— Я все обдумал, — сказал Остоксеко. — Я приглашаю вас двоих осмотреть Великую Пирамиду. Мне интересны мысли землянина насчет нее.

— Очень хорошо, — кивнул Троост. — Я польщен, Мыслящий. Мы обязательно заглянем при случае.

— Не при случае, — возразил археолог. — Сегодня. Сейчас. И я хочу ваши лингво-данные по лакетери.

— А, вот в чем дело, — невольно улыбнулся зверолов. — Но мы не расшифровали язык титанов до конца.

— Мы тоже, — неохотно признался Остоксеко. — Слишком мало письменных записей. Но у нас есть — и у вас есть. Я хочу то, что есть у вас. Особенно — записи с живым лакетери.

Троост улыбнулся еще шире. Все стало понятным. Гордость и самолюбие серранского ученого два месяца боролись с желанием, возможно, наконец овладеть языком титанов целиком, полностью — и в конце концов желание знаний победило.

— Хорошо, — протянул руку Троост. — Но взамен я прошу разрешения для наших титанологов исследовать Маддон. Мне позволили поделиться накопленными данными только на этом условии.

— … Идет, — промедлив, коснулся его руки Остоксеко. — Это ваш обычай, я знаю. Сжимать ладони. Сколько нужно держать, чтобы договор считался заключенным?

— Секунды достаточно, — ответил Троост. — Разделишь с нами ужин? Мы здесь уже два месяца, не думаю, что лишний час что-то изменит.

Остоксеко поскреб столешницу когтистыми пальцами. Его горловой мешок чуть заметно раздулся, длинный гибкий язык принялся часто облизывать оба глаза. Троост пристально смотрел на него.

— Хорошо, — наконец ответил серран. — Но лингво-данные я хочу сейчас. Я начну расшифровку сейчас. Чем вы обедаете? Я не ел раньше землянскую еду. У вас очень плоские зубы, если в вашей еде мало мяса, я не стану.

— Не волнуйся, они едят достаточно мяса, — произнесла Стувейра, усаживаясь за стол.

Во время обеда археолог почти не говорил. Его инфотиара подключилась к локальной сети «Нимрода», Троост открыл ему доступ, и Мыслящий Остоксеко жадно впитывал все, что собрали земные титанологи.

В первую очередь, как и ожидалось, его интересовали записи Гюльнары Мамедбековой — лингвиста «Джеймса Кэмерона». Они с Долорес Орландо почти трое суток работали с титаном Китангером, успели составить изрядный кусок словаря, но, увы, не закончили, поскольку Китангер выучил всеземной первым и от дальнейшей работы отказался.

Но и это стало для Остоксеко сокровищем, особенно в сочетании с остальными данными. Его инфотиара почти светилась, переваривая и обрабатывая информацию, он пересылал ее на базу ИАО, и лингвисты серранов — живые и механические — в бешеном темпе объединяли накопленное двумя цивилизациями.

— Теперь мне хватит! — произнес археолог, вскакивая из-за стола.

Он почти ничего не съел. Пока Троост и Стувейра расправлялись со своими стейками (Троост — хорошо прожаренным, Стувейра — с кровью), он только пил воду и смотрел в одну точку, видя перед собой не лица сотрапезников и стены кают-компании, а бесконечные значки титанова языка.

— Вы даже не представляете, к чему мы подошли, — сказал Остоксеко. — Но я благодарен. Я мог бы вам не сказать, что сейчас сделаю, но я скажу и покажу. Но если вы полетите сегодня и сейчас. Потому что ждать я не буду, я старый и могу скоро умереть. Я не хочу умереть, не накормив свое амметра.

— Хорошо, — кивнул Троост. — Отправимся за самкой для Смауга завтра. Только… ты не возражаешь, если нас будет трое?

— Берите кого хотите, только быстро.

Антигравитационная платформа у Остоксеко дра Блашерре была роскошная. Добрых десяти метров в длину, с полным погашением инерции и изоляцией от внешней среды, она создавала кусочек комфорта где угодно, на любой высоте и при любой скорости.

Престарелый археолог восседал в кресле у небольшого столика, словно на балконе своей виллы, а внизу неслись, мелькали густые леса, сменяясь каменистыми холмами и сверкающими змейками рек. Вечернее небо украшали десятки лун Маддона, и виднелись вдали рохуфо — гигантские полуживотные-полурастения, похожие на вздувшиеся сверху и снизу диски.

— Какая красивая планета! — восхищенно сказала Иржичкова. — Просто планета-сад!

Она не просила взять ее с собой. Но пока Троост со Стувейрой вели переговоры с Остоксеко, зверолов все время чувствовал ее присутствие в своей допреальности. Иржичковой безумно хотелось посмотреть Великую Пирамиду и другие монументы титанов, она еще в самом начале спросила, позволят ли к ним слетать, и очень огорчилась, узнав, что серраны ревниво стерегут эти свои находки.

Так что Троост сам предложил киперу присоединиться, и сейчас на платформе их летело четверо. Они уже покинули тропический пояс, в котором базировался «Нимрод», и приближались к гористой области в южном полушарии, величественным пикам, среди которых серраны двадцать лет назад нашли то, что назвали Великой Пирамидой.

Она уже виднелась на горизонте. Огромная, сама похожая на гору, только с идеально гладкой поверхностью и безупречными пропорциями. На египетские пирамиды удивительное сооружение походило мало, граней имело целых шесть, и вытягивалось кверху так, что о вершину можно было порезаться. Стувейра ее уже видела, а вот Троост смотрел с любопытством.

Что же до Иржичковой, то она вцепилась в поручни и пристально уставилась на древний артефакт, запечатлевая памятное видео. Она собирала коллекцию красивых видов разных планет.

— Интересно, для чего это строение использовалось? — спросила кипер.

Остоксеко покосился на нее, дважды облизнул глаз, а потом ответил:

— Это ангар.

— Ангар? — удивился Троост.

— Да. Судя по всему. Здесь хранился звездолет или иное средство передвижения. Вершина раскрывается.

— Ого, — вскинул брови Троост. — У титанов бывают звездолеты. Тот, которого встретили мы, утверждал, что они ими не пользуются… и подтвердил это на практике.

— Да, я посмотрел вашу запись, — сказал Остоксеко. — Это феноменально. Но, видимо, они все-таки не всегда путешествуют налегке. Или это что-то из древних времен, когда они еще пользовались.

— Или для гостей, — предположила Стувейра.

— Или для гостей, — повторил Остоксеко. — Думаю, сейчас мы все узнаем. Держитесь за что-нибудь, сейчас будет секундная невесомость.

Антигравитационная платформа рухнула вниз так резко, что даже ее инерционные компенсаторы не справились. Старый ученый очень торопился к своему сокровищу.

Не прошло и трех минут, как он уже перешагнул порог, а за ним — еще одна серранка и двое землян. Четыре фигуры казались крошечными в громадном зале, что занимал две трети Великой Пирамиды.

— Какая красота! — ахнула Иржичкова.

Троост и даже Стувейра невольно вскинули головы. Изнутри Великая Пирамида походила на огромную картину. Стены покрывала искусная мозаика с причудливым орнаментом и красочными изображениями. Тут были сами титаны, были какие-то планеты, были силуэты космических чудовищ… гигантская фреска, Сикстинская капелла, только не разделенная на части, а единым сложным ансамблем.

— На Маддоне есть и другие монументы лакетери, — говорил на ходу Остоксеко. — Вы знаете. Памятники. Обелиски. Что-то вроде маленького города… очень маленького. Но это все… нефункциональное. Мы изучили их город и… выглядит так, будто там никто никогда не жил. Будто это просто макет. Декорации для киносъемок… земляне снимают кино?..

— Да, — кивнул Троост. — Я понимаю, о чем вы. Все наши находки титанов тоже кажутся чисто декоративными — монументы, культовые сооружения. То, что мы нашли на Карпилии… возможно, раньше это было музеем или картинной галереей. Китангер так и не сказал, для чего оно служило.

— Да, здесь то же самое, — подтвердил Остоксеко. — Почти все — просто строения ради строений. Никакого понятного функционала. Будто… высокотехнологичные поделки. Для развлечения.

— Судя по тому, что мы видели, титанам и вправду не нужны функциональные строения и техника, — сказал Троост.

— Но все-таки, — облизнул глаз Остоксеко. — Стол. Нужен титану стол? Или он ест на полу? Или использует телекинез? Но не проще ли есть со стола? Где спал титан, которого вы встретили? На холодной земле?

— Он не спал, — ответил Троост. — Он медитировал семнадцать лет.

— Под ним было что-нибудь? — не сдавался Остоксеко. — Плед? Подушка? Силовой матрас? Я не могу долго сидеть на жестком, я стар.

— А они не старятся, — сказал Троост. — Они совершенны.

— Не старятся, не устают, не страдают от болезней и обладают силами, превосходящими способности любых других живых существ…

— О, не любых! — усмехнулся Троост. — За последние годы мы повстречались с архонтами, звездными путейцами, космическими призраками…

— Да, все эти всемогущие предтечи, с которыми тоже надо будет что-то делать, — проворчал археолог. — Так вот, никакого функционала нигде. Кроме Великой Пирамиды. Тут есть. И еще какой.

Сказав это, он коснулся стены, и ее часть отъехала в сторону. Троост вскинул брови — действующих механизмов в строениях титанов и правда прежде не находили.

— Мы не сразу нашли этот сенсор, — прокомментировал Остоксеко, входя внутрь. — К счастью, он реагирует не только на руку хозяина, как в наших домах. И вот тут… самое интересное.

Троост, Иржичкова и Стувейра невольно вскинули головы. Это помещение уступало предыдущему в размерах, но в отличие от него — не пустовало.

Ничего общего с той пирамидой, где экипаж «Джеймса Кэмерона» встретил Китангера. Никаких голых стен и пыльных мраморных поверхностей. Все так же покрыто фресками, как и в предыдущем зале, но здесь изображена местная звездная система, а под потолком висит макет самого Маддона с сотней его спутников.

И чистота. Тут много лет работали серранские археологи, и они вылизали каждый уголок до блеска.

Вообще-то, слово «стахурро» означает не совсем «археолог». У серранов эта наука не получила такого развития, как на Земле, поскольку они по своему менталитету безразличны к тому, что поглотили пески времен. Титаны интересуют их не сами по себе, а как потенциальный источник новых технологий и потенциальная угроза. Именно поэтому они мало заботятся о сохранности своих находок в первозданном виде — их волнует, как заставить их работать.

Именно над этим они тут и бились. Повсюду стояли серранские приборы, каждый уголок просвечивался, а в центре внимания находился аппарат посреди зала.

Аппарат титанов. Вмонтированный в пол, представляющий собой что-то вроде постамента из белого сверкающего вещества. К нему вели высокие ступени, а на самом постаменте возвышался явный пульт управления. Панель овальной формы с тремя десятками серебристых символов.

— Что это? — спросил Троост.

— Что угодно, — ответил Остоксеко. — Компьютер. Телепорт. Система запуска ракет. Мы не знаем, что это и для чего предназначено. Это главная загадка планеты — действующий прибор лакетери, суть которого нам неизвестна. Но теперь, когда мы расшифровали их язык!..

Археолог торжественно прошествовал по ступеням, высоко поднимая ноги, на секунду задержал руки над символами, а потом резко их опустил.

— Анакс то стэти, — раздался мягкий приятный голос.

Изо рта Остоксеко на мгновение вырвался раздвоенный язык. Он часто-часто заскреб когтями по запястью и пробормотал:

— Владыка… знак… стоп… дай… у нас есть перевод! У нас есть перевод!

— Владыка-знак?.. — переспросил Троост. — То есть… пароль?..

Остоксеко бросил на зверолова изумленный взгляд и очень медленно облизнул глаз. Землянину удалось его удивить.

— Да, — сказал археолог. — Мы и так предполагали, что эти слова означают «введите пароль», но теперь знаем точно. Перевод… машины сейчас работают над синхронным переводчиком. Скоро он станет лучше и точнее.

— Можем мы его получить? — спросил Троост. — Сразу на всеземном, пожалуйста.

— А?.. да. Да-да.

И Остоксеко снова резко опустил когтистые пальцы на панель управления. Незримый голос снова произнес:

— Анакс то стэти.

Но теперь в допреальности Трооста появились те же субтитры, что возникали, когда говорила Стувейра или другой серран. Золотыми буквами в воздухе высветилось: «Введите пароль».

— А какой пароль? — с любопытством спросила Иржичкова.

— Это следующая задача, — ответил Остоксеко. — Возможно, долгая. Возможно, очень… подождите.

Он запнулся. Троост тоже увидел, как субтитры на глазах меняются. Аналитический компьютер серранов уточнил значение некоторых слов, ориентируясь на составленный на Карпилии словарь, и значение фразы изменилось.

Не «введите пароль», а «назовите имя».

— Логично, сначала нужен логин, — пробормотал Остоксеко. — Но если пароль мы еще могли бы попробовать разгадать, то логин…

— Попробуй «Китангер», — предложил Троост.

— Это будет невероятным совпадением, если… — все же застучал по панели Остоксеко.

— Добро пожаловать, Промыслитель, — раздался все тот же приятный голос. — Я рад, что ты нашел время меня навестить.

Земляне и серраны растерянно переглянулись. Машина титанов не потребовала пароля, вполне удовлетворившись именем. И она ожила, вокруг все пришло в движение.

Некоторые приборы серранов упали, потому что пол мелко затрясся. Фрески ожили, а потолок засветился, на нем вспыхнули призрачные звезды. Макет Маддона пришел в движение, его спутники принялись вращаться, мерцая разными цветами.

Великая Пирамида словно проснулась от долгого сна.

Но больше ничего не случилось. Все ожидали продолжения, но поприветствовав того, кто представился как Китангер, машина титанов смолкла. Кажется, пришельцы просто включили запись, что-то вроде автоответчика. И раз им поверили на слово, раз здесь нет никаких сенсоров, распознающих гостя по лицу или голосу, хозяин или хозяева Великой Пирамиды не волновался, что сюда проникнет злоумышленник.

А значит, здесь либо нет ничего ценного, либо оно надежно скрыто и защищено.

— Попробуй ввести еще что-нибудь, — сказала Стувейра. — Только не спрашивай, кто он, а то оно поймет, что мы самозванцы.

— Сам знаю, — огрызнулся Остоксеко, касаясь символов на панели. — «Где ты»…

— Теперь ты можешь говорить вслух, — раздался голос. — Мой слепок запущен. Но здесь только он, Промыслитель. Я ушел.

— Куда ты ушел? — спросил Троост, включая в инфе автоматический перевод.

— Ты не Промыслитель, — раздался чуть насмешливый голос. — Теперь я слышу.

Все напряглись. Серраны начали озираться, Стувейра и Остоксеко схватились за бластеры, Троост и Иржичкова включили защитные экраны комбинезонов.

Но ничего не случилось. Из стен не вылезли турели, чтобы расстрелять пришельцев, двери не захлопнулись, воздух не начал откачиваться. Машина титанов лишь выдержала паузу, будто наслаждаясь их испугом, и произнесла:

— Мне неважно, кто ты. Раз ты знаешь Промыслителя и знаешь наш язык — я принимаю тебя как гостя, пока ты не проявишь враждебности.

— Не вздумайте стрелять, — вскинул руку Троост.

— Мы слышали, — убрала бластер Стувейра.

— Что это за место? — спросил Остоксеко, и его инфотиара тоже перевела слова на язык титанов.

— Мой дом, — ответила машина. — Я Гединей.

Это слово переводчик оставил без изменений, по контексту поняв, что это имя. Но в допреальных субтитрах появилось и пояснение, что буквально «гединей» означает «звездный».

— Вы жили в… этой пирамиде? — подала голос Иржичкова.

— Нет, я говорю о планете, — ответила машина.

— Не понимаю, — сказала Стувейра. — Вся планета принадлежала тебе?.. А кто жил в том… городе? Слуги, питомцы?..

— Планета была моим домом, — повторил голос Гединея. — Здесь не было городов и не было никаких слуг. Только я, мои вещи и мои воспоминания.

Это прозвучало ошеломляюще. Целая планета — дом одного существа.

— Что ты имеешь в виду под воспоминаниями? — спросил Остоксеко.

— Память камня, — ответила машина. — Ты хочешь посмотреть?

— Да, — ответил серран. — Надеюсь, там есть что-то стоящее.

Все ожидали, что включится видеоэкран или появятся голограммы. Но вместо этого вспыхнул белый свет… и все исчезло. Великая Пирамида пропала, а земляне и серраны оказались в совершенно другом месте.

— Так это была порт-кабина! — воскликнула Иржичкова.

Да, их телепортировали, причем Остоксеко мгновенно понял, куда именно. Тут был другой часовой пояс, уже наступила ночь, вокруг не было ни души, но старик сразу узнал мраморные монументы, обелиски и статуи, среди которых провел много лет.

— Город лакетери, — сказал он. — Зачем? Я его видел.

— Зачем мы здесь? — повысила голос Стувейра, вскинув лицо к небу.

Он говорили на языке титанов, но ответа не получили. Машина Гединея их то ли не услышала, то ли сочла свою задачу выполненной и смолкла.

— Вряд ли это случайный сбой, — произнес задумчиво Троост. — Значит, это и есть… хранилище воспоминаний.

— Мы изучали эти камни двадцать лет, — брюзгливо сказал Остоксеко. — Это просто куски камня. Там нет ни магнитных кодов, ни микродорожек, ни химического рисунка. Они не содержат никакой информации.

— Наши титанологи утверждают то же самое, — кивнул Троост. — Но давайте вспомним, насколько титаны опередили нас в развитии. Это существа, ходящие между звезд на своих двоих. И подумайте о наших собственных способах передачи информации и как бы их восприняли наши далекие предки. Если кому-то вроде Пифагора… это древний земной ученый… дать бумажную книгу, он бы понял, что это, хотя и вряд ли сумел бы прочесть. Но что если бы ему в руки попал лазерный диск или нечто из еще более позднего периода?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Остоксеко. — Это не новая мысль, такие гипотезы выдвигались. Но если у нас нет инструмента для прочтения их записей — зачем они нам?

— Возможно, что теперь он есть, — сказал Троост, кладя ладонь на мраморный монумент, похожий на алтарь. — Гединей.

В тот же миг будто сработал мощный голографизатор. Замелькали трехмерные кадры, изображения — в цвете, со звуками, с запахами. Трооста будто со страшной скоростью пронесло сквозь какую-то планету… нет, не одну, множество планет, звездных систем. И в то же время он видел, что по-прежнему стоит в «городе титанов», среди мраморных сооружений, а рядом стоят Иржичкова, Стувейра и Остоксеко…

Археолог догадался первым. Он тоже положил ладонь на монумент и тоже назвал имя хозяина планеты. Получив этот «пароль», колонна принялась и ему показывать свое содержимое — какой-то бесконечно огромный запас… фотографий?.. видеокадров?.. Троост не был даже уверен, настоящее ли это все или чья-то фантазия, художественное кино, набор картин.

Почти сразу к ним присоединились и Стувейра с Иржичковой. Четверо пришельцев переходили от монумента к монументу, погружаясь в… постепенно становилось понятно, что это воспоминания титана Гединея.

Тут была настоящая бездна. Красивые виды со всей Галактики, если не Вселенной. И не только сами виды, но и пережитые Гединеем чувства, образы, мысли — то, что он переживал, когда посещал эти места.

— Какой огромный фотоальбом, — восхищенно сказала Иржичкова спустя некоторое время. — Сколько же лет он прожил?

— Теперь понятно, почему от титанов не осталось ничего функционального, — сказал Троост. — Они хранили информацию на принципиально ином уровне. Просто в кусках камня.

— И это прорыв, — облизнул глаз Остоксеко. — Теперь мы знаем, что это, а значит, сможем разгадать, как это сделалось. Кто-нибудь увидел что-то интересное? Мне попадались только дикие планеты и пару раз какие-то дикари.

— Я, — подала голос Стувейра. — Вот эта колонна. Кажется, тут самые ранние записи.

На колонну легли теперь четыре ладони, и пришельцы увидели… титанов.

Видимо, их родная планета. Землян и серранов словно понесло по ней со страшной скоростью, и у археолога задрожал горловой мешок — он жадно вперивался взглядом буквально во все. В каждое строение, в каждый предмет, в каждого гигантского гоминида, которых серраны зовут лакетери.

Планета титанов оказалась огромной. Суперземля, вероятно. Очень красивая, очень цветущая — но почти пустынная. Сами титаны попадались лишь изредка, они расселились по огромной поверхности поодиночке и небольшими группами. Лишь раз мелькнул город, но тоже совсем небольшой. Судя по воспоминаниям Гединея, титаны часто посещали друг друга, ходили в гости — но жить предпочитали обособленно.

Они как будто ни в чем не нуждались. Везде аскетичная обстановка, никакой явной техники, а из одежды лишь легкие хитоны и набедренники. Зато было много предметов искусства, а те технологии, что иногда все же проявлялись, напоминали скорее магию.

Судя по всему, это действительно были самые ранние воспоминания — из детства и юности Гединея. Но ничего личного и ничего действительно важного. Просто красивые виды, какие-то яркие воспоминания, встречи с некими, видимо, знаменитостями — другими титанами, явным мехтерьгу и еще каким-то огромным чудовищем, на фоне которого титаны казались маковыми зернами рядом с апельсином.

— Интересно, где такие водятся, — произнес Троост, когда все остановились на этом кадре.

— Надеюсь, как можно дальше от нас, — поежился Остоксеко.

— Я думаю, оно разумное, — сказала Стувейра. — Но я бы на него поохотилась. Кстати, он вылитый Дра’Зор.

— Да, похож, — согласился Остоксеко. — Только Дра’Зор выдуманный, а это…

— Забавно, у нас тоже были мифы о похожих существах, — сказал Троост. — Они назывались драконами. Только обычно их представляли не настолько крупными… хм-м-м…

— Не поместится он на «Нимроде», — сказала Стувейра.

— У нас есть «Фредерик Селус», — пожал плечами Троост. — На нем перевозили даже гигантозавров.

— Шеф, вы серьезно?.. — захлопала глазами Иржичкова.

— Нет, конечно, — усмехнулся зверолов.

Земляне и серраны смотрели воспоминания Гединея несколько часов. Это не были голограммы, не была и виртуальная или дополненная реальность — информация будто поступала прямо в голову, они видели и переживали то, что когда-то видел и переживал хозяин Маддона.

Кажется, это была неординарная личность даже по меркам титанов. Хотя титаны все выглядели неординарными личностями. Из воспоминаний Гединея стало ясно, что они настолько развились, что перестали нуждаться в обществе, цивилизации.

И они очень ценили индивидуальность. Самодостаточность. Большинство жили поодиночке, часто — вдалеке от остальных. Многие давно покинули прародину и рассеялись по всей Галактике. Одни при этом творили что-то глобальное, возводили циклопические постройки прямо в космосе или помогали развиваться первобытным ксеносам — другие просто год за годом и век за веком созерцали и размышляли. Радовались жизни без хлопот, присущих простым смертным.

Гединей был… художником. Архитектором миров. Из все тех же воспоминаний земляне и серраны узнали, что до него эта планета была мертвым куском камня. Но он приблизил ее к звезде, возжег ядро, остудил поверхность, пролил на нее дожди, создал атмосферу и наполнил сушу и моря жизнью.

В одиночку занимался терраформированием.

Он ваял и творил очень долго. Он никуда не торопился. Почему бы не создать из чего-то совершенно мертвого и бесполезного кусочек рая? Где угодно, хотя бы тут. Он увлеченно шлифовал свой шедевр год за годом.

Иногда его навещали другие титаны. Иногда он сам летал к ним, в считаные часы преодолевая тысячи световых лет. А однажды…

Это была единственная по-настоящему личная картина. Кажется, этот «фотоальбом» Гединей держал для гостей и хранил здесь только то, что готов был показать всему миру. Здесь не было никаких действительно глубоких чувств, мыслей, переживаний — только поверхностное, внешнее.

И одна девушка.

Один-единственный «кадр», мимолетный эпизод. Возможно, попавший сюда случайно.

— Проклятье, это все мусор, — проворчал Остоксеко. — Интересно, не спорю. Теперь мы знаем, как лакетери жили. Любопытные будут довольны, когда мы им расскажем. Они будут телепать языками и говорить: о, какое счастье, мы получили немного бесполезных знаний, мы счастливы, потому что мы глупы и нам не нужно ничего, кроме праздных обсуждений разных фактов.

Из пасти старого ученого почти сочился яд. Но Троост его не слушал. Он рассматривал этот самый отдельный кадр, который запечатлел титана Гединея вместе с его подругой.

Он был впечатляющей особью. Ростом даже выше Китангера, с очень широкими плечами и копной золотых волос. Его лик был ясен и светел, он лежал, глядя в небо, и его голова покоилась на коленях титаниды — прекрасной, статной женщины, похожей на античную богиню.

Кажется, это здесь и правда случайно. Возможно, и титаны способны «перепутать папку». Или, может, он посчитал, что этот кадр сам по себе похож на произведение искусства — и если так, то он был прав.

— И… это все, — подытожил Остоксеко, глядя на разгорающуюся зарю. — Нет, не может быть. Должно быть еще. Это воспоминания, а воспоминания не могут состоять только из красивых пейзажей и одной самки, которой почти и нет.

— Видимо, это попало сюда из другого среза памяти, — сказала Стувейра. — Может быть, есть другие архивы. Более личные.

— Вы правда хотите залезть в эту часть его жизни? — удивился Троост.

— Эта часть его жизни меня не интересует, — сказал Остоксеко. — Меня интересуют их технологии. Как они летают среди звезд. Как творят планеты. Как стали бессмертными.

— Один из наших ведущих астрофизиков предположил, что они накапливают в собственных телах огромные энергетические запасы и могут свободно превращать материю в энергию и обратно, — сказал Троост. — Но как именно это происходит, он судить не взялся. А я сканировал одного из них анализатором, и он не смог считать ни химический состав, ни массу. Возможно, когда-то они и были гоминидами, более крупными родственниками землян, но сейчас это принципиально иные существа.

Остоксеко надолго задумался, а потом протянул Троосту руку, чуть царапнув кожу когтями, и сказал:

— Спасибо за помощь, Мыслящий Троост. Я продолжу исследования. Если желаешь, можешь посещать любые реликты Маддона, я даю тебе доступ. Отвезти тебя обратно к кораблю?

— Не надо, за нами скоро прилетит флаер, — мотнул головой Троост. — А раз уж мы здесь — поохотимся на кедашио, они как раз водятся поблизости.

— Эти отвратительные волосяные комки? — облизнул глаз Остоксеко. — Мы пристрелили нескольких, когда ставили лагерь, они воровали припасы. Не знаю, зачем они вам.

— Затем же, зачем и все остальные животные, — чуть суше ответил Троост.

— И про этих я тоже не знаю, зачем они вам.

Охота на кедашио продлилась до обеда. Эти создания очень любопытны, и их можно чуть ли не хватать голыми руками. Но не дай бог показаться им враждебными — когти у кедашио острые, челюсти сильные, весят они немало, а движутся очень быстро.

Так что их стопили и сразу сажали в силовые пузыри, причем наловили даже с излишком, но в зоопарке кедашио будут популярны — это очень красивые существа, похожие на огромных кошек, но пушистых, как облака, с розовыми носами, мягкой шерстью и удивительно приятным, мелодичным голосом. Словно живые плюшевые игрушки.

Только колючие, когда не в настроении.

Потом снова потянулись обычные будни зоологической экспедиции. Вольеры «Нимрода» наполнялись жизнеформами Маддона — у каждой было серранское название и почти все отличались красотой и гармоничностью.

— Этот сектор станет одним из самых популярных, — сказал Троост, разглядывая сидящего в вольере тшигехо — похожего на помесь крокодила и питона ящера с великолепным радужным оперением.

— Да уж, не чета мелюзге с Простака, — сказала Стувейра.

По мере того, как экспедиция подходила к концу, она все сильнее мрачнела. «Нимрод» улетит на Землю меньше чем через месяц, и их с Троостом дорожки разойдутся навсегда.

Хотя «Нимрод», возможно, немного задержится — из-за изысканий Мыслящего Остоксеко. Трооста тоже захватила эта находка.

Он уже несколько раз возвращался в город титанов, оказавшийся просто огромным фотоальбомом, снова и снова погружался в воспоминания древнего ксеноса. Это не входило в его профессиональные обязанности, но Стувейра уже поняла, что если Маартен Троост натыкается на что-то таинственное, то копает до упора.

Она часто составляла капитану компанию. Серранку тоже интересовал город титанов… не на Маддоне, а настоящий, на их родной планете. Он очень отличался от городов Земли и Осора, но в то же время не был настолько чуждым, как у архонтов.

В конечном счете, титаны тоже были гуманоидами, а потому их изначальные потребности во многом совпадали с людскими. Даже их мебель была практически такой же, просто больше.

Они тоже ставили ее на пол, как земляне, или встраивали в стены. Титаны явно любили свободное пространство, хотя так и не додумались до очевидного решения — подвешивать мебель к потолку.

У них все складывалось, раскладывалось и задвигалось в ниши. Помещения были просторными, светлыми, часто открытыми, без одной стены или вообще с колоннами вместо стен. Непогода титанов не страшила, холода и ветра они не боялись, а почти все их имущество было таким же прочным, как они сами, или вовсе энергетическим.

Информацию они хранили… где нравилось. Кажется, любой предмет мог стать для них хранилищем данных. Они вкладывали их и забирали, перестраивали атомарные решетки или создавали «облака», раскидывая локальные сети без всяких ретрансляторов. Вероятно, у них тоже были встроенные инфы, как у землян и серранов, но в срезе памяти они не фигурировали.

Удивительно, как наука вернула их к природе. Титаны так много вложили в самих себя и столь многого достигли, что потребность во внешних технологиях просто отпала. Они не использовали никаких инструментов, никаких приборов. Все, что им требовалось, было у каждого при себе — всегда, с рождения. Это было невозможно сломать или отнять.

Они летали по космосу без звездолетов, могли питаться чем угодно или вовсе ничего не есть невероятно долго, их тела было трудно повредить, а если это все же случалось, любые раны заживали без следа. Им не вредили сверхвысокие и сверхнизкие температуры, радиация, экстремальная сила тяжести, токсины.

Ничего.

И однако у титана Гединея есть ангар. Вершина его пирамиды раскрывается — а значит, там что-то хранилось. Быть может, он принимал гостей? Других ксеносов, которые пользуются звездолетами?

Это было похоже на правду, поскольку в воспоминаниях хозяина планеты иногда мелькали существа, не настолько развитые, как титаны или мехтерьгу. Но все же картина не складывалась. Зачем строить для такого целый ангар, если достаточно ровной площадки? «Нимроду» не нужен ангар. Серранским звездолетам тоже.

Странно.

Мыслящий Остоксеко тоже об этом подумал. Он упорно искал в воспоминаниях Гединея эпизоды с Великой Пирамидой. Хоть один, хоть разик, хоть мельком. Она выбивалась из общей картины, и серранский ученый хотел выяснить, для чего она предназначалась.

Не только же для того, чтобы телепортировать гостей прямо к «фотоальбому».

В самой Великой Пирамиде археолог тоже проводил уйму времени. Он пытался разговорить слепок памяти ушедшего титана, но тот, кажется, посчитал свою задачу выполненной и больше не откликался. Не отвечал на вопросы, не реагировал ни на какие действия.

Только телепортировал. Это он делал по первой просьбе, причем к любому из монументов, а не только «городу». Словно и правда превратился в обычную порт-кабину.

Возникало ощущение, будто это место терпеливо ждало, когда незваные гости наконец-то отбудут. Но старый серран не сдавался. Его сотрудники и роботы прочесали каждый камень построек и инсталляций.

К сожалению, механизмы проглядывать воспоминания не могли, требовались живые разумы, но Остоксеко задействовал всех своих подчиненных и охотно принимал помощь землян, поскольку это были дополнительные пары глаз.

И однако того, чего хотел, он найти не мог.

Так минуло два месяца — и Троост решил сворачивать экспедицию. Биокупол был заполнен на девяносто пять процентов, и не было причин оттягивать отлет. Троост медлил, ему почему-то не хотелось покидать Маддон, который будто что-то недорассказал ему, но у него были свои задачи и свои обязательства. Почти две тысячи пойманных животных ютились в относительно тесных вольерах, ожидая, когда их доставят в комфортные условия.

— Еще три дня, — сказал Троост 16.08.78, в 14:58 UT, когда они везли к кораблю пойманного вохвато. — Сегодня среда — на субботу я назначил отлет. Ты с нами?

— Уже пора, — произнесла серранка. — Понятно. Я с вами. Но тогда мне надо поспешить с отчетом.

— А я свой даже не начинал, — улыбнулся Троост. — Ничего, у меня будет целый месяц.

— Жалко будет с тобой расставаться, — сказала Иржичкова Стувейре. — Мы к тебе привыкли.

— Мне тоже жалко, — коротко ответила серранка. — Это были интересные пять лет.

— Еще и Гедре переходит в стационар… — вздохнула Иржичкова. — Опять только мы и Таркас, а, шеф?

Троост усмехнулся. У Иржичковой сегодня свободный день, и она напросилась на охоту — хотела побывать на полюсе Маддона, пополнить сразу три географических достижения. Она на каждой планете улучает время, чтобы отметиться в каком-нибудь особенно редком местечке.

А уж на Маддоне любая область — редкая.

Троост посмотрел в небо, усеянное мерцающими лунами. Еще никогда он не забирался настолько далеко. Сто восемьдесят девять световых лет от Земли, почти вдвое дальше Новой Вестфалии.

Они с Иржичковой очень-очень далеко от дома. Стувейра ближе, до Осора отсюда всего девяносто световых лет, но и это гигантское расстояние.

Интересно, как это ощущают титаны? Годами не видеть близких, не пожимать рук, ни с кем не разговаривать…

— По правому борту Белая Колонна, — с надеждой произнесла Иржичкова, высунувшись из флаера. — Может, залетим?

— Я не возражаю, — коротко ответила Стувейра. — Но как скажет капитан.

Троост повернулся к сидящему в силовом пузыре зверю, похожему на огромный грецкий орех с торчащими из него перьями. Вохвато — обитатель полярных областей, половину года он проводит в спячке, прямо сейчас мало отличается от камня и вряд ли заметит, если они задержатся на часок-другой.

А Троосту тоже хотелось взглянуть на Белую Колонну.

На Маддоне хватает монументов и кроме Великой Пирамиды и «города титанов». Отдельно стоящие обелиски, статуи, так называемая Гигантская Стена и другие постройки неизвестного предназначения. Расшифровав язык титанов, Остоксеко облетел их все, и к каждому пробовал обращаться, каждому называл имя хозяина планеты — но впустую.

Одни молчали, как обычные куски камня. Другие реагировали, но непонятно — ничего не показывали, а просто… что-то делали. Один истукан чуть не убил Остоксеко — так резко вокруг повысилась температура.

Возможно, им уже недоставало гостевого допуска, требовалась идентификация личности. Возможно, требовалось отдавать более конкретные команды, и пришельцы были в положении дикаря, который пытается колоть бластером орехи. Остоксеко не сомневался, что найдет разгадку, сколько бы времени это ни заняло.

Белой Колонне он посвятил меньше всего времени, пожалуй. Она стоит в полярной области, а серраны не любят низкие температуры. Конечно, они тоже используют климат-контролеры, но все равно при выборе между Арктикой и Амазонией серран всегда выберет Амазонию.

Тем более, что в северном полушарии Маддона сейчас зима. За бортом минус сорок семь, большая часть живности спит или откочевала южнее, и только безразличные ко всему рохуфо спокойно дрейфуют и в этом морозном воздухе.

Жаль, на Венеру этих существ не отвезешь, рохуфо не уступают в размерах «Нимроду».

Флаер опустился в сотне метров от Белой Колонны. Силовой колпак отключился, и звероловы вышли на ледяное поле. Впереди возвышался покрытый резьбой обелиск, похожий на воткнутую в землю иглу метровой толщины и стометровой высоты. Серраны изучали его много лет, но в конце концов пришли к выводу, что это просто кусок камня необычной формы. Очень тонкий, удивительно прочный и невероятно высокий.

— Чудной он был, — сказала Стувейра. — Понаставил везде каких-то глыб, а мы теперь разбирайся, что это.

— А ты бы сама что построила, будь у тебя его возможности? — спросил Троост.

— Не знаю. Но ты бы наверняка построил зоопарк размером с планету.

— Возможно, — кивнул Троост, помедлив. — Это был бы прекрасный зоопарк. Я бы терраформировал планету так, чтобы разделить ее на природные зоны, и каждую приблизил бы к условиям конкретной планеты… лучше всего в форме гексов… северное полушарие предоставил бы углеводородным жизнеформам, близким к земным, а южное — креймниорганическим и сильно отличающимся углеводородным…

— Я говорила с сарказмом, — произнесла Стувейра. — А ты начал отвечать серьезно. Но спасибо, что поделился своей мечтой.

— Думаю, у Гединея тоже такая была, — задумчиво сказала Иржичкова. — Только мы пока не понимаем, в чем она заключалась. Возможно, ему просто нравилось строить…

Ладонь землянки легла на холодный мрамор. Климат-контролер создавал на поверхности кожи «прослойку Максвелла», и Иржичкова не ощущала царящей вокруг стужи, но коснувшись камня, кипер на мгновение нарушила силовой покров, и ее пробрало даже сквозь перчатку.

— Уххх!.. — выдохнула она, отдернув руку.

— Здравствуй, Тара, — раздался мягкий голос. — Сегодня тебя ждет удивительное приключение, полное неожиданных находок, таинственных закоулков, веселых испытаний и любопытных секретиков. Оно начнется в пирамиде — беги туда скорее и скажи: «Хочу играть». Но только если ты уже умылась и позавтракала.

Земляне и серранка несколько секунд стояли в изумлении. Иржичкова хлопала глазами, глядя на свою ладонь.

— Кто такая Тара? — спросила Стувейра.

— Дочь… внучка… племянница… — медленно ответил Троост. — Кажется, мы случайно наткнулись на… скрипт.

— Ой, как это интересно… — протянула Иржичкова, все еще глядя на свою ладонь.

— Почему среагировало на нее? — спросила Стувейра.

— Мы тоже гоминиды, — сказал Троост. — Наши ладони той же формы, а по росту Богуслава должна быть как раз как ребенок титана.

— Значит, тут нет сложной системы идентификации, — произнесла Стувейра. — Механизм рассчитан просто на ладонь нужного размера… и без чешуи.

Конечно, после такого не могло быть и речи, чтобы прерваться на полпути. Флаер поднялся в воздух и понесся к Великой Пирамиде. По пути только сделали крюк и выгрузили пойманного вохвато. Он все равно спит и вряд ли ему будет интересно.

— Занятно, что он сказал «беги», — задумчиво произнес Троост, глядя на приближающуюся горную цепь. — Белая Колонна и Великая Пирамида в разных полушариях, между ними шесть тысяч километров. Предполагалось, что девочка буквально пробежит это расстояние?

Они летели на среднем флаере. Тот шел не так быстро, как легкий, но все же развивал три тысячи километров и донес землян и серранку до цели меньше чем за три часа. Однако где флаер — и где живое существо. Даже Барику ас-Сари понадобилось бы четверо суток на такую дистанцию, а тут ребенок.

— Видимо, так, — произнесла Стувейра, ведя флаер на посадку. — Видимо, для них это норма.

В этом часовом поясе была уже ночь. И однако они застали в Великой Пирамиде Мыслящего Остоксеко. Престарелый серран стоял у пульта управления, нажимал разные символы, нервно постукивал когтями и время от времени произносил обрывочные слова. Троост собирался его окликнуть, но тут великий ученый взревел, пнул белый постамент и возопил, потрясая руками:

— Ответь мне, яйцо ратуммо!.. Скажи хоть слово! Я старый, я хочу найти хоть что-то, пока жив!

Троост негромко кашлянул. Остоксеко резко повернулся, и полы его одеяния взметнулись. Чешуйчатые губы изогнулись в подобии улыбки, но Троост уже знал, что у серранов это означает крайнюю степень гнева.

— Извини, что отвлекаю, — негромко произнес он. — Возможно, стоило погромче хлопнуть дверью, но ее здесь нет.

— Что? — сухо бросил Остоксеко.

— Мы кое-что нашли, — спокойно произнес зверолов. — Кодовую фразу, которая запустит… мы пока не знаем, что именно.

— Покажи, — потребовал Остоксеко.

— Не ожидай слишком многого, — предупредил Троост. — Возможно, это просто открытка от отца.

— Чьего отца?.. Гединея?..

Троост не стал отвечать. Только посмотрел на Иржичкову, и та открыла было рот, но тут же повернулась к капитану и с беспокойством спросила:

— А если нас телепортирует куда-нибудь в космос?

— Одну минуту мы проживем, скафандры успеют включиться, — ответил Троост. — Но я сомневаюсь, что сюрприз состоит в этом.

— Давай я, — нетерпеливо произнесла Стувейра. — Хочу играть.

Великая Пирамида ожила мгновенно. Пол засветился, и на нем проступили символы языка титанов. Всего одно короткое слово: «СТАРТ».

— Что это?.. — спросил Остоксеко.

— Не знаю, — ответила Стувейра. — Троост, что это?

Зверолов погладил бороду и осторожно подошел к символам. При его приближении те замерцали, а когда он на них встал — засветились сильнее.

Но больше ничего не случилось.

— Вероятно, тут нужно сделать что-то очевидное… для титана, — медленно произнес Троост. — Как для нас — нажать кнопку. Но…

Он поднял ногу и притопнул. Символы снова на мгновение вспыхнули сильнее.

— Прыгнуть! — воскликнула Стувейра. — Прыгнуть! Это испытание, как в реалити-шоу!

Это была ее стихия. Серраны очень любят реалити-шоу, и Стувейра дир Тессарра участвовала во многих из них, самых разных. Сейчас она с разбега впечаталась ногами в пол — и символы засветились совсем ярко… но, кажется, все еще недостаточно.

— Прибавим веса, — сказал Троост, сверкая глазами.

Он переключил ИГ-пояс на десять процентов, подпрыгнул, взлетев к потолку воздушным шаром — и резко переключил на триста пятьдесят процентов. Полтонны живого веса обрушились на пол, минерализованные кости едва выдержали удар — но теперь силы хватило. Символы вспыхнули так, что стало больно глазам… и всё в зале управления телепортировалось в другое место.

Буквально всё. Троост, Стувейра, Иржичкова, Остоксеко. Несколько серранских приборов. Столик с забытой на нем чашкой. Этот в момент переноса опрокинулся, оказавшись на неровной земле, и по траве разлился элитный солнцекров — серранское вино из тростникового сока.

— Хорошо, это что-то, — произнес Остоксеко, озираясь. — А как вы узнали эту фразу?

Стувейра вкратце изложила события последних часов, и археолог с любопытством посмотрел на Иржичкову. Он коснулся своей инфотиары, посмотрел на небо… и изумленно застыл.

— А ведь это Маддон, — произнес он.

— Да, он, — сказал Троост, тоже глядя на зеленоватый шар в темно-синем небе. — Значит… мы на одной из его лун.

Иржичкова и Стувейра завертели головами. Их перенесло не к какому-то монументу, вокруг был зеленый луг, неподалеку начинался лес, а с другой стороны протекала река. Повсюду росли яркие цветы, в воздухе летали птицы и крохотные крылатые ящерки.

— Помнишь Тахор, Тара? — донесся откуда-то мягкий голос. — Это его маленькая копия. И здесь припрятано много-много… — тон стал заговорщицким, — … секретиков.

Больше он ничего не сказал. Но пришельцы все равно пришли в воодушевление, особенно Остоксеко.

— Вот теперь становится интересно! — часто-часто стал он облизывать глаз. — Кажется, мы нашли что-то важное! Нас принимают за… наследницу.

— Что за секретики? — задумался Троост.

— Возможно, артефакты лакетери, — произнес Остоксеко. — Их технологии. Что-то, что он оставил дочери. Видимо, он мертв.

— И это испытание, — сказала Стувейра. — Возможно, он хочет, чтобы его наследство досталось только тому, кто его достоин.

Троост уже включил биоискатель. Тот зафиксировал огромное количество биомассы и высокое генетическое разнообразие. Стандартная картина в подобной местности. Анализатор же сообщил, что воздух пригоден для дыхания и отличается от земного только чуть большим содержанием кислорода. Сила тяжести тоже вполне соответствовала земной, хотя это странно, учитывая близость горизонта.

— Это Номер Тридцать Четыре, — сказал Остоксеко, чья инфотиара уже провела анализ, связалась с локальной археологической сетью и рассчитала, на какой конкретно из лун они находятся. — Не самый маленький из спутников, но гравитация должна быть ниже.

В допреальности Трооста всплыл субэкран со сравнительной таблицей лун Маддона. Серраны не могли попасть на них или хотя бы увидеть их поверхность, но уж размеры и орбиты они оценить смогли и присвоили каждой луне порядковый номер.

Имен давать не стали.

Радиус Номера Тридцать Четыре — триста шестьдесят километров, меньше Цереры. Сила тяжести здесь должна быть совсем крохотной, около 0.02 g.

И однако по ощущениям она мало отличается от земной. Значит, тут искусственная гравитация.

— Искусственная гравитация, искусственный климат, силовое поле, голос из воздуха… — произнесла Стувейра. — Все это должно от чего-то запитываться.

— Это мы выясним, — сказал Остоксеко. — Думаю, если мы получим наследство лакетери, там будет доступ к системам Маддона.

— Значит, ищем… секретики, — с явным удовольствием произнесла Иржичкова. — На Осоре есть эта игра?

Серраны уставились на нее с недоумением. Троост тоже. Иржичкова вскинула брови и рассказала, что такое секретики.

— То есть просто класть в землю всякий мусор, прикрывать осколком стекла и… все? — облизнула глаз Стувейра. — Чудные вы.

— Это детская игра, — развела руками Иржичкова. — В ней не обязан быть смысл.

— Вообще-то, я в детстве играл в клады, — вдруг сказал Остоксеко. — В интернате. Мы закапывали сокровища, рисовали виртум-карту, а потом пытались найти сокровища друг друга. Карту надо было зашифровать, и она тоже была спрятана. Я находил лучше всех. А вот мои клады находили редко.

Стувейра повертела головой. Номер Тридцать Семь — маленькая луна, но все равно целая луна, и если что-то спрятано просто где-то здесь, искать это можно очень долго. Причем неизвестен даже предмет поисков — возможно, они смотрят на него прямо сейчас, просто не понимают, что это и есть искомый объект.

— Нужны подсказки, — сказала серранка. — Когда я участвовала в «Чертоге Шеп’Ту», было очень сложно, но даже там нам сначала говорили, что искать и в каком направлении двигаться. Иначе… кстати, ты захватил дронов?

Троост оттянул карман, и оттуда вылетело полтора десятка шариков размером с пчелу. Дроны-разведчики взвились в воздух, но далеко не улетели, поскольку Троост тоже не знал, что и где искать. Только один поднялся на несколько сотен метров, и через него зверолов обозрел панораму.

— Очень красиво, — сказал он, делясь ей со Стувейрой и Иржичковой. — Но у меня пока нет идей, откуда начинать поиски.

— Это предназначалось для девочки, — сказала Иржичкова. — Маленькой, раз подошла моя рука. Значит, догадаться должен даже ребенок.

— Судя по воспоминанием Гединея, они не рождаются сверхразумами, — кивнул Троост. — Если только за них не думали ИИ, загадка не должна быть переусложненной. Мы упускаем что-то, для Тары очевидное — но что именно?

Стувейра прошлась по зеленой траве. Та мягко приминалась под чешуйчатыми ступнями. Земля казалась обычной землей, сырой и немного влажной — здесь недавно рассвело, на траве еще лежала роса. Серранка посмотрела вдаль, чуть шевеля губами.

— Помнишь Тахор… — повторила она, чуть телепая языком. — Это ее копия… Тахор… что такое Тахор?

— Не знаю, — ответил Остоксеко. — Возможно, одна из планет-колоний. Или город.

— О чем задумалась, звездочка? — раздался вдруг снова голос Гединея. — Стоя на месте, ты ничего не найдешь. Пока темно, здесь секретиков нет.

— Ясно, нам надо двигаться, — сказала Стувейра. — Тогда будут и подсказки. Но он мог бы сказать это сразу.

И она раздраженно зашагала в сторону леса, а следом двинулись остальные. Троост пристально смотрел на субэкран биоскателя, но иногда поглядывал и на другой, чертящий красную линию между Маддоном и Номером Тридцать Четыре.

— Светлее, — снова раздался голос минут через сорок. — Ты очень медленно движешься, звездочка, но я тебя понимаю, тут очень красиво. Ты знала, кстати, что мама очень любила тахорскую галсику? Я посадил ее здесь для нее.

— Видимо, речь о тех красных цветах, — произнес Троост.

— И они, возможно, подсказка, — быстро пошла к зарослям Стувейра.

— Темно! — раздался насмешливый голос. — Нет, звездочка, там ничего нет, не трать зря время. Просто раз уж ты решила погулять — почему бы, в самом деле, не поговорить о маме?

— Он видит нас, но не понимает, что мы — не Тара, — произнес Троост. — Значит, это не ИИ, а просто скрипт, хоть и умный. Он просто реагирует на движение чего-то… титаноподобного.

— Значит, хорошо, что вы с нами… — проворчал Остоксеко и тут же осекся, потому что Гединей снова заговорил.

— Твоя мама была… как описать кого-то, кого любишь больше всего на свете? Слова не передадут этих чувств. Самая добрая, умная, смелая, ласковая, самоотверженная… как иначе? Она же твоя мама… Хм!.. Лучше расскажу всякие разные случаи!.. кстати, уже теплее. Мы познакомились в Городе Тапу. Это первобытная планета, твоя мама учила аборигенов основам медицины и ремесел. Они считали ее богиней, пытались поклоняться, и ее это веселило. Они спрашивали ее о всяком, и она в шутку нагородила им небылиц, в том числе о своем небесном муже. Она сказала это, чтобы отшутиться, когда ее спросили, не хочет ли она взять себе мужа из их числа. Видимо, не хотела обижать тамошних рако-обезьян. Ну и потом, когда с небес спустился я… что все подумали? Правильно, что я и есть этот небесный муж. Было очень неловко. А я-то просто почувствовал на планете одного из наших и залетел поздороваться.

— Пешком мы будем слушать рассказы о маме очень долго, — заметила Стувейра.

— А мне интересно, — сказала Иржичкова.

— В самом деле, не мне жаловаться, — сказал Остоксеко. — Я же хотел побольше узнать о лакетери. Вот, узнаю. И это на самом деле полезная информация. Нам известно, что лакетери посещали нашу планету и вступали в контакт с нашими предками, но…

— … С твоей мамой было хорошо… — продолжил Гединей, и Остоксеко осекся. — Нечасто бывает, чтобы титану с кем-то было лучше, чем одному. На протяжении долгого времени, я имею в виду. Но твоя мама — особое дело. Наши души были в родстве, и мы сразу это почувствовали, а потому все было очень просто. Мы решили путешествовать вместе, пока не найдем место, где решим остаться. Мы нашли такое место, а потом… Светлее, звездочка, совсем светло.

Земляне и серраны закрутили головами. Дроны-разведчики так и вьюжили вокруг, но первой заметила Стувейра. Они подошли к лесу, и на самом его краю выделялось огромное дерево с необычной формы дуплом — словно аккуратно вырезанное окно, затянутое переливающейся мыльной пленкой. Серранка ринулась к нему, принялась шарить внутри…

— Есть! — крикнула она, доставая находку.

То был темно-зеленый цилиндрический кристалл с аккуратными выбоинами. Земляне и серраны обступили его и принялись сканировать на химический состав, массу, излучения. Однако химически это оказался обычный карбонат гидроксомеди с незначительными примесями, масса — полтора килограмма, нерадиоактивен, нетоксичен…

— Просто кусок камня, — сказал Остоксеко. — Выглядит как часть изделия.

— И тут был… есть силовой экран, — сказала Стувейра, снова засовывая руку в дупло. — Мягкий. Но нужно прикладывать усилие.

— Тут что-то есть, — произнес Троост, увеличивая разрешение взгляда. — Если повернуть вот так и посмотреть под углом, на свет…

Кристалл повернули — и увидели внутри картинку. Двумерную… трехмерную… как будто даже четырехмерную. Крохотный замок, похожий и одновременно не похожий на земные и осорские. А увеличив разрешение взгляда еще сильнее, Троост заметил на балконе совсем микроскопическую фигурку в нарядном розовом платье…

— Это игрушка, — сказал он. — Возможно, часть игрушки. Сюда и сюда явно нужно что-то вставлять.

— Секретики, — произнесла Стувейра. — Не секретик. Во множественном числе. Должны быть еще.

— Вот ты и нашла первую часть ключа, звездочка, — снова раздался голос Гединея. — Но тебе понадобятся и другие, и их я припрятал подальше. Нам же некуда торопиться? Кстати, если ты проголодалась, в нише слева есть батончики.

Иржичкова присела на корточки, щупая дерево. Часть коры подалась, и она извлекла четыре длинных коричневых цилиндра в прозрачной обертке.

— Ничего себе, — произнесла Стувейра. — Конфеты лакетери. Сколько же им лет?

— Как думаете, они еще съедобные? — спросила Иржичкова, разворачивая одну.

— Съедобные, — кивнул Троост, глядя на субэкран анализатора. — Признаков порчи нет, для человека пригодны. Для серрана… тоже пригодны, хотя, возможно, покажутся невкусным

Стувейра все же взяла батончик и с легкой опаской откусила кусок мелкими зубками. А вот Остоксеко свой есть не стал — спрятал в поясную сумку и неодобрительно посмотрел на остальных.

— Обжоры, — буркнул он. — Это может иметь научное значение, мы первый раз находим что-то съедобное.

— Я оставлю кусок для земных титанологов, — пообещал Троост.

— Если они подобны вам, то тоже их просто сожрут, — проворчал Остоксеко. — Уму непостижимо. Ему могут быть миллионы лет.

— Да, я только что получил достижение, — сказал Троост. — «Поедатель древностей»… правда, оно предназначено для выдержанного вина, «столетних яиц», сюрстрёмминга… мы с вами, Богуслава, кажется, установили рекорд.

Несмотря на древность, батончики оказались очень вкусными. Их словно сделали только вчера… сложно сказать, как именно. Вряд ли титан Гединей делал конфеты своими руками, так что, видимо, они синтезированные.

— Это все хорошо, но мы на этой луне уже третий час, — произнесла Стувейра. — Если частей ключа несколько, и остальные спрятаны дальше, мы тут застрянем на несколько дней.

— Да, поэтому я предлагаю немного ускорить передвижение, — сказал Троост, поднимая голову.

В небе плыл огромный зелено-синий диск Маддона, еще несколько окутанных силовыми полями лун, а кроме того — быстро растущий коричневый кружочек.

— У Номера Тридцать Четыре силовой экран отключился, так что можно пригнать транспорт, — сказал Троост.

«Нимрод» не стал приземляться. Он вышел на орбиту маленькой луны, и из грузового люка выскользнул средний флаер. Управляемая автоматом, быстроходная машина опустилась рядом с землянами и серранами, и Остоксеко первый залез в кабину. Старика это приключение успело утомить.

— Пойдем на малой высоте и скорости, — сказал Троост, отрывая флаер от земли.

Слепок Гединея не увидел ничего такого в том, что теперь Тара не идет, а летит. Он добросовестно подсказывал:

— Темно… еще темнее… абсолютный мрак… теперь светлее… еще светлее… ярко, звездочка, совсем ярко!

Услышав это, Троост разогнал флаер до двухсот километров в час и понесся в метре над землей. Силовой колпак ограждал пассажиров от воздушного потока, а Гединей поправлял, если они отклонялись от маршрута.

Путь ко второй части ключа занял полчаса. Это тоже был кусок зеленого кристалла, он отыскался под плоским камнем у воды и имел явную форму руки. Когда его вставили в соответствующую выбоину, стало очевидно, что предыдущая находка — туловище, просто анатомически неточное.

— Мы собираем куклу? — облизнула глаз Стувейра.

Да, это оказалась кукла. В течение двух часов нашлись еще одна рука, ноги и… тор с пучком щупальцев. Это оказался не титан, а некий ксенос или вообще животное.

— У меня была похожая в детстве, — повертела фигурку в руках Стувейра. — Только с нормальной головой и большим луком. Ее звали Дарира-Охотница, и мы с ней охотились на жуков и соседей.

— Что теперь? — спросил Остоксеко, почти вырывая куклу у Стувейры. — Мы собрали все фрагменты, больше сюда ничего не вставишь. Что дальше?

— Ты молодец, Тара, — раздался с небес голос Гединея. — Теперь ключ у тебя в руках. Ты ведь помнишь Окоса-Самозванца, тирана Города-Сферы? Мы вместе смотрели эту скорохронику.

На этом он замолчал, явно полагая, что подсказка более чем прозрачна. Но ни землянам, ни серранам ничего не говорило имя Окоса-Самозванца.

— Что такое скорохроника? — спросила Иржичкова.

— На наш язык это перевелось как «шетше-торру», «быстрая история», — сказала Стувейра.

— Так и в оригинале, — сказал Остоксеко. — Тахеакоя, состоит из двух слов. «Тахе» — ускоренный, очень быстрый, и «акоя» — рассказ, легенда, история или хронология событий. Точное значение термина пока неясно, но думаю, что это какой-то жанр.

— Может быть, выжимка исторических событий или каких-то циклов книг? — предположил Троост. — Краткое содержание большой истории?

— Неважно, что это, у нас его все равно нет, — сказала Стувейра. — Зато есть ключ. И у него крутятся конечности.

Она снова забрала куклу у Остоксеко и принялась двигать ей руки и ноги, наклонять вверх и вниз голову-тор. Сначала попробовала очевидные позы, потом менее естественные…

Ключ сработал минут через пять. Оказалось, что ноги должны быть немного расставлены, левая впереди правой, правая рука опущена вниз, а левая выкинута вверх и немного вперед, при этом голова задрана к небу. Когда Окос-Самозванец принял эту позу, то засветился, замерцал и исчез.

— Ну здорово, он сломан… — начала Стувейра… но тут сработала телепортация.

Зеленые луга, леса и реки Номера Тридцать Четыре сменились другим пейзажем. Небо осталось ярко-голубым, но теперь на нем не было Маддона… а, нет, вон он, показался из-за горизонта. Но все остальное радикально переменилось — земля стала красной и пружинящей, повсюду воздвиглись белые холмы, а между ними — лестницы и канаты.

— Даже титаны не всегда чувствуют твердую почву и незыблемость самое себя, — раздался голос Гединея. — А еще здесь иногда можно откровенно… влипнуть.

Снова Стувейра оказалась в своей стихии. Эта луна звалась Номером Пятьдесят Два, и вся ее поверхность представляла собой гигантский… веревочный парк. Каждая гора — будто тренажер для альпиниста, реки приглашают к сплаву, и повсюду искусственные сооружения, канаты и лестницы, по которым требовалось преодолевать препятствия, перемахивать пропасти и довольно часто быть на волоске от падения.

Без земных и серранских технологий, без ИГ-поясов, грависапог, униоров и силовых экранов маршрут стал бы смертельно опасным. Но титаны, видимо, сооружали такие полосы препятствий просто для детских площадок.

Игровая комната размером с планету. Лабиринты из гигантских кубиков. Горки из мрамора. Мосты из чего-то вроде карамели. И при этом требовалось двигаться строго определенным путем.

Здесь Гединей не давал подсказок вслух — они были на стенах. Кусочки карты, стрелочки, рифмованные загадки. Но все это было рассчитано на ребенка, так что трудностей не доставляло. Особенно когда «Нимрод» прошел расстояние между двумя лунами, вышел на орбиту Номера Пятьдесят Два и вновь спустил флаер.

Так что вместо того, чтобы говорить, куда идти, Гединей просто предавался воспоминаниям. Он словно читал дочери неотправленное письмо — рассказывал, как они с женой осели на необитаемой планете, как вместе сделали ее прекрасной и наполнили жизнью. Как вместе готовились привести в этот мир новую маленькую титаниду.

— Имя выбрала твоя мама, — с любовью говорил Гединей. — Она вообще взяла инициативу на себя. Тебя еще не было, а она уже придумала всю твою будущую жизнь. В какие игры мы будем играть, куда мы будем путешествовать, каких животных заведем. Какой ты станешь, когда вырастешь, на кого будешь похожа. Она хотела, чтобы у тебя были ее глаза и мой нос… здесь она ошиблась, получилось наоборот. Но хуже ты от этого не стала, у твоей мамы был самый красивый нос во Вселенной…

Он говорил это, пока флаер с землянами и серранами кружил над огромной кольцеобразной горой. Безусловно искусственного происхождения, похожая на гигантский амфитеатр, она явно была финалом маршрута. На это недвусмысленно намекали выложенные на земле красным мрамором огромные стрелки.

— У титанов очень много свободного времени, — произнес задумчиво Троост.

В этот раз не понадобилось ничего собирать. Просто достичь финиша. Едва флаер приземлился, и все вышли на белый песок, как сработал скрипт, все утонуло в белом свете — и невольных игроков телепортировало на третью луну.

Она выглядела не так красиво, как Номер Тридцать Четыре, и не так необычно, как Номер Пятьдесят Два. Это оказалась одна из самых больших лун, Номер Пять, и на ней от горизонта до горизонта тянулась бесконечная равнина. Зеленая, покрытая травой, но очень однообразная. Небо тоже словно залили голубой краской — ни единого облачка, только солнце, Маддон и другие луны, но подернутые дымкой.

— Ты любишь рисовать, звездочка, — донесся голос Гединея. — Эта луна — лучший холст на свете. Жаль, что нельзя превратить в такой всю вселенную… вернее… вряд ли я успею…

Его голос неуловимо изменился. Будто слова давались ему с трудом.

— Здесь возможно все, — наконец сказал он. — Просто возьми в руки кисть.

Сначала никто не понял, о чем он говорит. Но потом Иржичкова заметила, что в траве, совсем неподалеку, лежат рисовальные принадлежности.

То были безусловно кисти и палитры. Но не классические старинные, из дерева и волоса, с масляными или акварельными красками. И не современные электронные, кисти-планшеты, рисующие в допреальности или даже голографически. Палитры представляли собой легкие цветовые круги с отверстиями для руки, а кисти… кистей как таковых не было, но едва земляне и серраны взяли по палитре, как у каждого на кончике пальца появился огонек.

Иржичкова начала первой. Она любила рисовать в допреальности, и здесь все оказалось почти так же. Коснулся нужного цвета, провел в воздухе линию. Если достаточно терпения, можно нарисовать новый пейзаж. Или…

— Ой, извините! — сказала Иржичкова, глядя, как голубое небо становится ядовито-зеленым. — Заливка!.. Как отменить, как отменить⁈ А, вот…

Да, это работало почти так же, как инструменты современных художников. Только… не в допреальности. Земляне и серраны с изумлением осознали, что все вокруг перекрашивается по-настоящему.

И не только перекрашивается. Несколькими взмахами, правильно проведенными линиями вокруг возникали деревья и горы, появлялись домики и целые замки. По-настоящему появлялись, Остоксеко долго ощупывал белую пирамиду, которую сам нарисовал.

— Я думаю, это какие-то наниты, — сказала Стувейра. — Что-то вроде репликатора размером с планету.

— Никакой репликатор не может синтезировать живое существо, — покачал головой Троост, глядя на копошащееся в траве животное.

Он не отличался художественными способностями, и нарисованные им жизнеформы походили на раздавленных медуз. Но они безусловно были живыми… или очень убедительными роботами.

— Наниты, — брюзгливо сказал Остоксеко. — Они просто собираются в таком виде, создавая «твердые голограммы». Но масштабы впечатляют.

— Ну не знаю, фактура прямо древесная, — сказал Троост, глядя на субэкран анализатора. — И химсостав полностью соответствует. Но иначе объяснить это сложно.

Иржичкова единственная не участвовала в обсуждении. Она самозабвенно рисовала. Наполняла небо облаками, добавила улыбающееся солнце и смеющуюся луну, сделала небо двуцветным — слева день, справа ночь — и возвела целую гряду сказочных замков. Это было как в игре, как в виртуальной реальности — но по-настоящему.

— Я думал создать здесь какие-нибудь игры, — снова раздался голос Гединея. — Но решил, что это излишне. При желании ты создашь их здесь сама — у тебя это всегда хорошо получалось. Наверное, тут ты пошла в меня… Может быть, однажды, через сотни лет и ты… извини.

Он помолчал, а потом продолжил:

— Я всегда был плох в этом… в разговорах. Никогда не умел донести мысль, как нужно. Сказать, а не сделать. Я… в какой-то момент… может быть, от долгого одиночества… я стал — по-настоящему! — владеть только одним языком. Языком творения. За меня говорили мои руки. Я постоянно что-то тебе дарил, но никогда не рассказывал о маме, о том, как люблю тебя. Ты спрашивала меня, какая была мама, и я показывал тебе: вот, посмотри, записи с ней. Но почему я никогда не обсуждал с тобой это? Может быть, мне было слишком больно, и я не хотел тебя случайно расстроить. Я думал, что даю тебе все, что нужно, что этого достаточно. И так во всем. А может, и нет. Наверное, у меня всегда будет чувство, что я напрасно растратил время и выбрал что-то не то. Или не сказал что-то важное. Может быть, слишком много времени уделял пустякам.

Земляне и серраны внимательно слушали. Гединей все чаще запинался, между фразами возникали долгие паузы. Они будто слушали записи в дневнике — очень личные, вряд ли предназначенные для ушей каких-то чужаков.

— Когда тебе надоест рисовать… тебе никогда не надоест, я знаю… но если захочешь заняться чем-то другим, просто выйди, — наконец сказал Гединей и замолк окончательно.

Догадаться оказалось несложно. Почти все одновременно стали рисовать двери, ворота, порталы. Правда, поначалу они не срабатывали, за ними не оказывалось ничего интересного, пока Троост не написал на одной из дверей слово «выход». Тогда за ней оказался переход на следующую луну.

— Мы сюда еще вернемся, — пообещал Остоксеко, окидывая взглядом фантасмагоричный пейзаж, который нарисовали они сами. — Это очень ценная технология. Я даже не могу пока предположить, насколько. Возможно, это прорыв.

Четвертая луна оказалась гораздо меньше. То был Номер Шестьдесят Четыре, и здесь рисовать ничего не требовалось. Если предыдущая луна была огромным холстом, то эта — чем-то вроде ящика с игрушками или гигантского кукольного домика.

Город роботов. Очень красивый, очень уютный. Ухоженные улочки, под окнами цветы, домики сделаны в каком-то смешении стилей, но явно подражая чему-то старинному, чему-то сказочному. И повсюду гуляют искусно сделанные механизмы. Изумительной красоты куклы.

Они были похожи на фарфоровых, стеклянных, керамических. Казались очень хрупкими. Но анализатор показал, что это совершенно другой материал — родственник того удивительного мрамора, из которого титаны строили свои пирамиды и обелиски, но с немного другими свойствами и тоже почти неразрушимый.

На пришельцев эти роботы пока не обращали внимания. Только приветливо здоровались, оказавшись рядом, поднимали шляпы, раскланивались. Были они в основном некрупными — от одного до полутора метров, и представляли собой людей (точнее, титанов), самых разных ксеносов, животных.

Возможно, тут были исторические или сказочные персонажи. Невозможно сказать наверняка. Но многие куклы-титаны носили странные, как будто устаревшие одежды, какие-то украшения, доспехи. Были роботы, похожие на солдатиков, рыцарей, пиратов.

— Как же сильно похожи наши цивилизации, — задумчиво сказал Троост. — Как будто люди — это что-то вроде прототитанов. Но это, конечно, не может быть так.

— Тогда уж наоборот, — облизнула глаз Стувейра. — Лакетери гораздо древнее и вас, и нас.

Рядом с пришельцами остановился один из роботов. Одетый в размалеванное трико, в шапке с бубенчиками, он очень походил на средневекового шута, но оказался королевским гонцом. Склонившись в очень земном жесте, он сказал:

— Король, его величество, а также королева, на наше чаепитие желают видеть вас, — произнес он нараспев.

Кажется, на языке титанов это звучало гармоничнее. Возможно, отсылалось к чему-то или цитировало. Там несомненно была рифма. Но электронный переводчик часть смыслов явно утратил, хотя постарался изо всех сил.

— Мы пойдем? — спросила Стувейра.

— Это часть игры, — ответил Остоксеко. — Мы идем. Может быть, там тоже будет что-то ценное.

Предыдущая луна его воодушевила. К тому же он устал, ему хотелось присесть и поесть, а в идеале — вздремнуть. Движения старика стали вялыми, глаза подернулись мутной пленкой.

Но идти пришлось недалеко. Движущаяся лестница подняла землян и серранов на вершину холма, где стоял белый, похожий на искусно украшенный торт дворец. В нем ожидали роботы в вычурных одеяниях, то ли подражающих конкретной эпохе, то ли просто условно-средневековых. Роботы-лакеи проводили в приемный зал, где уже был накрыт стол и ожидали «король» с «королевой».

Это оказались кедашио. Два прямоходящих, будто плюшевых зверя с разноцветными глазами и мягкой нежной шерстью бело-розового оттенка. Тоже роботы, безусловно, но очень похожие на вставших на дыбы реальных животных Маддона, шестеро из которых сидят сейчас в вольерах «Нимрода».

И при них был советник. Окос-Самозванец, высокий худой ксенос с головой-тором и щупальцами вместо волос. Похоже, это была любимая игрушка Тары, так что чаепития без нее не обходились.

— Казни их, королишка, — сразу злобно сказал он плюшевому королю. — Разве ты не видишь, что это не Тара? Это шпионы! Бллллрррб!..

— Ох, Окос, опять ты за свое! — рассмеялся король. — Что за паранойя? Это же наши гости.

— Присаживайтесь, сейчас повар приготовит для всех ужин, — сказала королева. — Наконец-то, наконец-то наш повар приготовит кому-то ужин! Как мы вас ждали!

Голоса звучали немного утрированно, как в мультфильме. Король и королева говорили очень милым тембром, а Окос — нарочито злодейским… причем это явно был голос Гединея, только непривычно звучащий, с неожиданно смешными нотками.

Видимо, Таре нравилось, когда этого персонажа озвучивал именно папа.

Потом появился и повар — очень толстый и круглый, с малюсенькими черными глазами, тоже явно изображающий какого-то выдуманного персонажа. Он пристально посмотрел на каждого из четверых гостей, а потом извлек из своего брюха одно за другим четыре дымящихся блюда.

— Это же кшедо! — опешила Стувейра.

Троост тоже изумленно воззрился на поданные ему жареные колбаски с печеным картофелем. Рядом Иржичкова взяла вилку, растерянно глядя на явное спагетти болоньезе.

А самое необычное блюдо подали Мыслящему Остоксеко. То были черви, похожие на дождевых, причем живые… ну или по крайней мере шевелящиеся. Видимо, на Осоре это считалось кушаньем на любителя, потому что Стувейра глянула на них с отвращением.

— Что ж, они явно понимают, что мы не Тара, — произнес Троост. — Хотя не уверен, что осознают это.

— Ты сказал какой-то вздор, — произнесла Стувейра. — Понимают, но не понимают. Это что-то из земной философии?

Троост всмотрелся в субтитры. А, вот оно что. В серранском языке «понимать» и «осознавать» — это одно и то же слово. Даже спустя пять лет такие моменты еще иногда всплывают.

Роботы в их разговор не встревали. Они отыгрывали свой спектакль, просто внося поправки на то, что гостей четверо. Король и королева обращались то к одному пришельцу, то к другому, то друг к другу, а злой советник Окос то и дело вставлял полные коварства и подлости реплики или вскидывал руку в своем, видимо, фирменном жесте.

— Так замечательно, что вы наконец-то прибыли, — сказала королева, положив мягкую лапу на ладонь Иржичковой. — Сейчас мы допьем чай, а потом отправимся спасать Галактику.

— Что?.. — заморгала кипер.

— Да они не справятся! — всплеснул руками Окос. — Ваши ничтожные величества, зачем вы возлагаете надежды на эту… этих жалких чужаков! Это и не титаны, и не кхадраты… это низшие формы жизни! Планеты давно пора очистить от этого бактериального налета!

— Какого? — сухо спросила Стувейра.

— От низших разумов, конечно, — сказал Окос и сделал свой жест.

— Я надеюсь, что твой оригинал давно мертв, — сказала Стувейра. — Не знаю, с кого тебя скопировали, и зачем вообще было делать куклу такой.

— Потому что это весело, — неожиданно ответил Окос. — Кто-то же должен прививать ребенку правильные ценности.

Однако голос его при этом стал таким ироничным и даже издевательским, что сразу стало понятно — сейчас Гединей просто дразнит дочь. И Тара, видимо, в такие моменты смеялась и, возможно, немного стыдилась.

— Как тебя создали? — спросил Троост, пристально глядя на робота-ксеноса. — Ты осознаешь себя?

— Низший разум задает мне вопросы! — патетически вскинулся Окос. — Мне, Окосу-Самозванцу! Нет, вам никогда не спасти Галактику, нечего было и надеяться!

— Ты играл с Тарой? — спросил о другом Троост.

Робот как будто вздрогнул. Его головные щупальца поникли, голова-тор провернулась, будто на шарнире.

— Много раз, — ответил он чуть иным тоном. — Но это был не я. Это был другой Окос.

— А сюда она приходила?

— Нет. Никогда. Я ждал, ждал, ждал… но она не пришла.

— Почему так? Как ты думаешь?

Какое-то время царила тишина. А потом король, королева и Окос застыли, будто отключились, зато снова зазвучал голос Гединея:

— Вселенная — удивительное место, полное неожиданных встреч и чудесных приобретений. Бесконечное пространство, где нет ничего невозможного. Радость открытий и познания нового может померкнуть только рядом с дружбой. А дружба — рядом с любовью. Однако вселенная…

Пауза. Томительная, долгая пауза.

— … Вселенная вовсе не добра. Она не зла — но и не добра. Любовь сама по себе вовсе не благо. Вернее, благо… лучшая вещь на свете. Но в мире, где все конечно, рано или поздно чье-то сердце будет разбито, и чем сильнее была любовь, тем глубже будет страдание. Я очень любил твою маму, Тара — и всегда буду любить. И я очень-очень люблю тебя.

Больше он ничего не сказал — зато снова ожили роботы. Как ни в чем не бывало продолжили чаепитие, весело препираясь и обсуждая спасение Галактики. Но играть никому уже не хотелось.

— Вы знаете, от чего умерла мать Тары? — тихо спросил Троост.

Королевская чета и советник Окос замерли. Глаза плюшевых роботов потухли. А Окос после долгой паузы, словно нехотя ответил:

— Низшие разумы погибают от чего попало. Но даже они не могут привыкнуть к превратностям своих коротких судеб. Что уж говорить о титанах. Каллиомата была на сносях, когда случилось несчастье.

— Какое?

— Мне запрещено поднимать эту тему с Тарой.

— Но я не Тара, — сказал Троост.

— Мне запрещено поднимать эту тему.

— Но Тара же выжила?

— … Да. Но она не пришла.

…Следующая планета оказалась совсем крошечной. Она звалась Номером Сто Восемь, имела радиус всего полтора километра, и на ней не было ничего, кроме одного дома. Большого, из обычного для титанов мрамора, но не такого, как их пирамиды и обелиски. Функционального. С комнатами, с мебелью, с декором.

Тут жили. Когда-то. В саду росли цветы, во внутреннем дворе был бассейн. На кухне была утварь, на столе стояла посуда. Была детская комната, причем предназначенная для новорожденного… очень крупного.

Не хватало только жильцов. Все выглядело так, словно хозяева ушли только что, минуту назад.

Земляне и серраны обыскали все помещение, Троост долго изучал его биоскателем, но в конце концов стало ясно, что тут никого нет.

Зато Гединей оказался здесь на редкость разговорчив. Достаточно было коснуться чего-нибудь, чтобы он начал рассказывать, что это, для чего предназначено, как этим пользоваться. Где он это приобрел, а если сделал сам — то как.

Он был очень словоохотлив. И говорил так, словно объяснял все это совсем маленькому ребенку.

— … Это ложка, Тара, — говорил он. — Ложка для кормления младенца. Смотри, у нее здесь поле искусственной гравитации — неважно, как ты ее держишь, все будет притягиваться к черпачку. Съесть можно, а пролить нет.

— А, как у нас, — сказала Стувейра.

— Первой время я кормил тебя ею, — продолжал Гединей. — Но когда ты начала учиться сама, я решил, что она тебе больше не нужна. Ты должна научиться понимать физику вещей, даже если это значит много уборки.

— Титан сам занимался ребенком, — задумчиво сказал Троост. — Любопытно.

— А вы разве так не делаете? — удивилась Стувейра. — Я думала, вы очень детолюбивые.

— Нет, мы-то делаем. Но необычно видеть в такой роли архитектора планет.

— Да, он мог бы распорядиться своим временем получше, — согласилась серранка. — Но, возможно, его это радовало.

— Я тоже сам выращивал свое потомство, — ворчливо сказал Остоксеко. — Всех семерых.

— Ты чудной, — облизнула глаз Стувейра. — Есть же интернаты.

— В интернатах учат посредственно и выпускают посредственностей. Я не посредственность. Моим детям повезло. Каждый стал полезным и выдающимся. Ты знаешь Ксатульту дорра Ласарра?

— Я смотрю матчи, — сказала Стувейра. — Смотрела… до программы обмена.

— Это моя дочь, — с достоинством отвернулся Остоксеко.

Он коснулся другого предмета — одного из немногих, не похожих ни на что земное или серранское. Темно-фиолетовой антипризмы, грани которой переливались разными цветами. Она выглядела так, словно ее надевают на голову, и археолог заподозрил, что это аналог инфотиары…

— … Это аброкс, Тара, — произнес непонятное слово Гединей. — Забавная игрушка. Чтобы собрать правильную фигуру со сторонами одного цвета, придется менять само положение тела. Только будь осторожна, запуская аброкс на открытом воздухе — меняя грани, ты меняешь направление силы тяжести, и если выставишь положение неправильно и окажешься невнимательна — он улетит в космос.

— Ну хоть не вместе со мной, — проворчал Остоксеко, кладя игрушку обратно.

Этот дом немало поведал о титанах. Их быт, их культура, их технологии, их потребности… оных оказалось не очень много, но все-таки они были. Титаны пили из чашек, а не из ладоней, и ели ложками, а не руками. Они иногда спали, хотя могли, судя по всему, и не спать. Они садились в кресла, хотя могли стоять без устали неограниченно долго.

Во многом этот дом, конечно, и отличался от земных и серранских. Стены не играли в нем привычной роли. Они нужны были только чтобы отделять одно пространство от другого, чтобы давать уединение. Но в общих залах их заменяли колонны, а потолок казался невидимым.

И удивительный простор. Да, планета крошечная, но все-таки почти тридцать километров площадью — и все отдано одному-единственному дому и окружающему его саду. Как планета-квартирабль, летящий в космосе особняк.

Астероид Маленького Принца.

— Интересно, узнаешь ли ты этот дом, Тара, — произнес Гединей, когда пришельцы обошли его весь и вернулись в фойе. — Ты была очень маленькая. Когда-то здесь жили мы с твоей мамой. Летали на этом планетоиде от звезды к звезде. Потом… когда… потом здесь жили ты и я. Не очень долго. Врачи сказали, что тебе нужно быть под присмотром. На Тахоре. Может, найдется решение. И… как же тяжело.

Он сделал очень долгую паузу. Потом заговорил снова.

— Я… я все же решил закончить. Я уже знаю, что ты никогда не увидишь… всего этого. Но я надеюсь, что теперь смогу тебя отпустить.

Царила гробовая тишина. Никто из землян и серранов не произносил ни слова.

— То, что случилось — это не горе, — медленно продолжил Гединей. — Горе можно пережить. Это пережить нельзя. Я… в память о тебе я закончу… закончил этот проект. Я хотел сделать его подарком. Я решил все изменить. Пусть теперь он будет. Да. Мне не легче, но есть чувство завершенности. Теперь я смогу двигаться дальше. Кто-то должен помнить вас. Прощай.

И с последним его словом снова сработала телепортация. Пришельцев перенесло обратно в Великую Пирамиду. Но она изменилась. На стенах и потолке появилась мерцающая карта — все сто восемь лун Маддона, а на панели управления короткая надпись: «Я не буду отключать игру».

— Кажется, теперь можно отправиться на любую из лун, — бесцветным голосом сказал Остоксеко. — Порт-кабина активна. Мы побывали на пяти лунах из ста восьми. Вероятно, на остальных тоже что-то интересное. Теперь мне хватит работы до конца жизни.

Когда Троост, Стувейра и Иржичкова вышли из Великой Пирамиды, небо усыпали звезды, и сверху лился свет множества лун. Силовые поля исчезли, и они стали разноцветными, как елочные игрушки — зеленые, синие, красные, белые.

Иржичкова отошла в сторону и уселась на траву, обхватив колени руками. Ее щеки были мокры от слез. А Троост и Стувейра остались стоять у входа.

Серранка несколько раз облизнула оба глаза и сказала:

— Наши ученые думали, что Маддон и его луны — это какая-то секретная база лакетери. Может быть, даже военная. А это просто… подарок дочери.

— Да уж, — ответил Троост, вдыхая свежий ночной воздух.

— Как думаешь, какие там еще есть луны? Может, гигантский бассейн для купания? Или, может, зверинец размером с планету?

— Думаю, все это и еще многое другое.

Они еще несколько минут стояли и молча смотрели в звездное небо. Словно пытались рассмотреть среди просторов вселенной титана Гединея.

— Как ты думаешь, этот архитектор… где он теперь? — первой нарушила молчание Стувейра. — Жив ли еще?

— Думаю, жив, — ответил Троост. — Кто-то же должен помнить.