Франциска выпрямилась и почти со страхом смотрела в лицо Борзати, говорившего к концу своей речи быстро и страстно.

 -- За всю мою жизнь я не слыхала ничего подобного -- прошептала она, когда Борзати кончил говорить.

 Каэтан вскочил со своего места и с одушевлением вскричал:

 -- Изумительно! Необыкновенно удачно выдвинуты на первый план самые сокровенные тайники человеческого существования и, если можно так выразиться, космически освещены. Редко удавалось мне так глубоко сознавать, что мы несем на себе ответственность за все свои поступки, как в прошедшем, так и в будущем.

 Ламберт, ходивший большими быстрыми шагами взад и вперед по комнате, что он всегда делал в минуты волнения или возбуждения, остановился и сказал:

 -- Не будем пока говорить об этом: сохраним все сказанное в своей душе, чтобы потом отдать себе ясный отчет в испытанном впечатлении.

 -- Разве вы не находите, что он, в сущности, уже заслужил зеркало? -- спросила Франциска.

 -- Это мы решим завтра -- ответил Каэтан.

 -- Я думаю, что с зеркалом мы во всяком случае можем еще подождать, -- прибавил Ламберг. -- Я говорю это не из ревности, -- произнес он, улыбаясь и протягивая Борзати руку, которую тот дружески пожал. -- Но я не хотел бы, чтобы нам, остальным, были заказаны пути. Кто знает, куда нас может завести пример. Соревнование -- прекрасное слово на нашем прекрасном языке: оно означает свет, оно выражает силу. Начиная разбираться в своих чувствах, я уже теперь должен сознаться, что...

 -- Ага, на сцену является критика! -- поддразнил его Борзати.

 -- Нет, не критика, -- продолжал Ламберг, черты лица и движения которого поражали своим благородством, когда он говорил серьезным тоном, -- право, совсем не критика: она самым неприятным образом нарушила бы нашу знаменитую симфонию. Я хочу только сказать, что как ни увлекательны и ни трогательны плассенбургские события, они не согревают души. Они бросают человека в жар, но не согревают ему сердца и действуют на нервы сильнее, чем на чувства.

 -- И при этом он говорит, что далек от критики! -- проговорил ироническим тоном Борзати. -- Неужели можно назвать похвальным, если я убью человека, уверяя его в тоже время в моей дружбе ко всему человечеству?

 -- И все-таки Георг отчасти прав, -- вмешалась в спор Франциска.

 -- Подобные речи несколько опасны, -- решил Каэтан, -- да, существуют слезы и ужасы, существуют умственные и душевные потрясения, но не будем заниматься пересудами, стремясь взвесить невесомое и разделить неделимое. Нервы! Чего-чего только не называют в наше время этим словом! Чего только не извиняют нервами, чего только им не приписывают! Конечно, и у меня есть нервы, я отвечаю тем, кто умеет играть на них, и отказываюсь отвечать тем, кто плебейски грубо касается их. Я нисколько пе дорожу тем чувством, которое напрашивается на участие и пожинает дешевые слезы. Настоящее потрясение не нуждается в носовом платке для вытирания глаз, и я вполне разделяю чувства Бетховена, так прекрасно выраженные его словами: художник не плачет, художник -- это огонь!

 -- Что меня поразило в рассказе Рудольфа, -произнес в свою очередь Хедвигер, -- и чего я долго не забуду, это слова: жить настоящею жизнью значит быть уничтоженным теми, кто нем. Как это верно! Как поразительно, невыразимо верно!

 Все оглянулись на него. Произнося эти слова, он заметно побледнел. Франциска, опершись на локти, наклонилась вперед, как будто желая хорошенько рассмотреть его или обратиться к нему; ее плотно сжатые губы выражали странное, нежное волнение, глаза-болезненную скорбь. Борзати, который знал ее лучше других, казалось, подозревал, что в ней происходило. Она чувствовала, что стоит над пропастью, и ее ослабевшая рука искала опоры. Это сердце, умевшее любить так легко и радостно, могло и в дружбе вспыхивать ярким пламенем, горевшим тем более чистым светом, чем слабее она становилась физически. Но не заблуждался ли он? Не было ли это последней попыткой, последним желанием забыться и укрыться под чью-нибудь защиту, последней бурей и последней отрадой, омраченной сознанием грозного "слишком поздно" и в то же время озаренной иллюзией продолжительности.

 Наступившее молчание было прервано приходом Эмиля. Он только что вернулся с моста и "брал на себя смелость доложить", что не все благополучно: в Маркте бургомистр уже послал телеграмму о присылке батальона саперов, а вилла у озера -- маленький отель, в котором жили друзья -- уже под водою. При этом известии Каэтан, Борзати и Хедвигер испуганно поднялись со своих мест и поспешно собрались уходить. Ламберт вызвался их проводить.

 -- Если вам придется перебираться оттуда, -- сказал он, -- вы можете прислать сюда свои вещи. Эту ночь вы во всяком случае можете провести здесь, а завтра дело выяснится... Эмиль, вы пойдете с нами, -- крикнул он слуге.

 Зажгли фонари и под дождем отправились к озеру. На том месте дороги, где прежде была ложбина, теперь стояла вода в несколько футов глубины; низменные луга тоже все были затоплены; Траунский ручей, обыкновенно едва слышно журчащий, наполнял теперь всю окрестность оглушительным шумом.

 На мосту собралось довольно много народа, озабоченно поглядывавшего на реку. Мрак тяжело навис над землею, слабый свет фонарей делал его еще непрогляднее. Крестьяне в высоких сапогах и с факелами в руках бегали по берегу стремительного потока, стараясь вытащить из него на берег плывущую по нему хозяйственную утварь. Друзья поспешили к своей вилле по тропинке, ставшей почти непроходимой от множества ручейков. Хозяин подтвердил, что непосредственной опасности нет и что он не боится за свой дом, хотя вода в погребе дошла уже до четырех футов; в худшем случае они могут быть временно лишены сообщения с внешним миром; прорыв плотины будет всего ощутительнее на берегах Трауны и самым гибельным образом отразится в Маркте, где соединяются стоки трех озер.

 Несмотря на протест Ламберга, друзья решили переночевать в отеле. Они легли спать, и ночь прошла совсем спокойно. На утро хозяин заявил им, что принужден запереть дом и указал им на сад, где все клумбы были уже под водой. Под первым впечатлением такой неожиданности Каэтан заговорил об отъезде; на это хозяин только покачал головой и сказал, что шоссе по направлению Маркта и станции уже непроходимо, да и поезда со вчерашнего дня прекратили движение.

 -- Значит, мы находимся в настоящем заключении! -- вскричал Борзати.

 -- Ну, а что делается там наверху? Можно ли считать в безопасности виллу Ламберга? -- спросил встревоженный Кафтан.

 -- Там-то безопасно, если только дождь не будет идти так долго, что все деревья в лесу будут вырваны с корнями, -- отвечал хозяин.

 С большим трудом подвезли к крыльцу экипаж.

 В это время друзья успели уложиться, и час спустя лошади уже брели по воде, таща нагруженную сундуками повозку. Каэтан и Борзати отправились к Ламбергу, а Хедвигер направился к шлюзам, чтобы по мере сил помочь работающим у плотины. Как он и предполагал. Там чувствовался недостаток в разумном распределении работ, так как назначенный от округа инженер еще не приехал, а вызванные телеграммой саперы могли прибыть только на следующий день. Хотя работа, предпринятая самими крестьянами, и была вполне целесообразна, но указания специалиста могли существенно помочь делу и ускорить его. Между зрителями находился и князь Армонсперг. Его полная достоинства осанка, его наружность, его повелительный тон, казалось, давали ему само собой право на роль руководителя и деятельного участника в работах. Хедвигер представился ему; князь уже знал его по имени и был очень доволен, что судьба посылает ему в помощники сведущего человека. Все охотно исполняли приказания Хедвигера и, прекрасно сознавая всю опасность положения, казалось, старались прочесть эти приказания по его глазам. К полудню приехал окружной инженер, добравшийся с большим трудом по затопленным дорогам до цели своего назначения. Он видимо обиделся, что нашел коллегу уже за делом, а еще более, когда убедился, что благодаря его распорядительности главная опасность миновала. Хедвигер отлично понимал людей подобного сорта и был знаком с их узким кругозором, -- он только усмехнулся про себя. Князь внимательно наблюдал за ним и едва заметно пожал плечами. Когда Хедвигер собрался уходить, князь подошел к нему.

 -- Кажется, нам с вами по дороге? -- спросил он.

 Хедвигер ответил, что идет на виллу Ламберга, где его ожидают друзья. Тень задумчивости скользнула по желтоватому лицу князя, и напряженное выражение лица на мгновение омрачилось. Потом он заговорил о неблагоприятной погоде и указал на несколько горных вершин, на которых лежал свежевыпавший снег, предвещавший перемену погоды к лучшему. Хедвигер перевел речь на шлюзы и сказал, что находит все это сооружение очень несовершенным и безотлагательно требующим основательной перестройки. Князь вполне согласился с ним. Дойдя до перекрестка, князь попрощался с Хедвигером, пожав ему руку и еще раз поблагодарив его; в его серых глазах цвета стали выражался какой-то вопрос; казалось, эти глаза хотели стереть впечатление тех ничего не значащих слов, которыми они оба только что обменивались. Но это было лишь мгновенное впечатление и могло оказаться ошибочным.

 Ламберт нашел для своих друзей помещение в крестьянском домике недалеко от своей виллы: оно состояло из трех крошечных комнат с тремя крошечными кроватями. За общим обедом Хедвигер рассказал о своей встрече с князем. Напрасно Ламберг кивал ему украдкой головой, напрасно Каэтан принимался многозначительно покашливать. Хедвигер не замечал увещевательных знаков, так как все его внимание было обращено исключительно на Франциску. Только тогда, когда сидевший рядом с ним Борзати довольно чувствительно наступил ему на ногу, Хедвигер удивленно оглянулся, замолчал и покраснел. Теперь только он заметил, как изменилось лицо Франциски; она отложила в сторону вилку и ножик, прикусила нижнюю губу и совершенно ушла в себя. Ламберг постарался переменить поскорее тему разговора; Франциска скоро овладела собой и, обратясь к Хедвигеру, произнесла слабым голосом:

 -- Значит, ты оказался полезным там на плотине, Генрих? Я совершенно позабыла, что ты для того и существуешь на свете, чтобы усмирять стихии.

 Все вздохнули с облегчением; она скоро встала из-за стола и вышла из комнаты. Хедвигер хотел идти за нею, но друзья удержали его. Они сжалились над его беспомощностью и старались обратить в шутку случившееся. Но Хедвигер вскричал:

 -- Это не может так продолжаться! Что скрывает она от нас и почему скрывает? Зачем принуждает она нас молчать и делать вид, что мы не хотим ничего знать? Почему не следует упоминать при ней имени князя, которого она в этом году ни разу, не видала? Любит она его? Никоим образом! И если она не хочет слышать даже имени того человека, который ей был так близок, пока не случилось того неизвестного мне страшного события, то почему же она переносит наше присутствие, наши лица и те воспоминания, которые мы неизбежно должны вызвать в ней? Я тут решительно ничего не понимаю! -- Друзья не отвечали ему; они сидели молча, устремив глаза в тарелки. Только Борзати прошептал: "время, время и время". Хедвигер продолжал: -- Мы должны, во что бы то ни стало, заставить ее говорить. Я уверен, что она презирает нас за нашу постоянную готовность повиноваться ей, а то, что мы считаем тактом и сдержанностью, кажется ей трусостью несмотря на то, что мы повинуемся ее же требованиям. Это тяготит ее, ей хочется сбросить с себя эту тяжесть, и то, что она говорит, совсем не то, что она желает. Почему вы так осторожны в словах, так сдержаны, так нежны, вы опытные в речах и сильные на словах? Если вы не хотите говорить, то я беру это на себя; это вечное напряжение, вечная осторожность и колебание недостойны ни ее, ни нас!

 -- Ну, Генрих, у вас нет недостатка в красноречии, -- возразил Борзати. -- Но несмотря на это, я хотел бы предостеречь вас от слишком поспешного шага. Мы должны щадить Франциску. -- Он понизил голос до шепота и произнес: -- Да, мы должны щадить ее: у меня есть основание бояться худшего. Но довольно об этом. Жизнь этой женщины похожа на произведение искусства; будем же наслаждаться, пока возможно, этим произведением и не будем омрачать его заботой и неудовольствием. Поверьте мне, что сама Франциска именно так смотрит на дело и, чем мы будем веселее и непринужденнее, тем она будет счастливее и благодарнее нам. Это льстит ей в высшем смысле этого слова, в смысле чистоты, красоты и жизнерадостности.

 Все смотрели на Борзати с уважением и одобрением. Они прониклись его разумными доводами и нашли в себе силу следовать его совету, что редко случается между мужчинами, да и вообще между людьми. Хедвигер с большим трудом скрывал свою грусть. Скоро он взял пальто и шляпу и ушел в лес; он вернулся оттуда, когда уже начинало смеркаться. К этому времени дождь наконец перестал. Франциска оставалась в своей комнате в обществе шимпанзе. Ее звонкий смех раздавался иногда по всему дому. К семи часам вечера она сошла вниз в белом кимоно и заняла свое обычное место на оттоманке. Ее лицо выражало дружеское участие к окружающим, она перебирала пальцами одетую на шею янтарную цепочку. Хедвигер от радости крепко поцеловал ей руку, видя ее такой свежей и оживленной. Каэтан сказал, что не может отделаться от воспоминания о плассенбургских арестантах. Эта история имеет какой-то скрытый смысл -- сказал он, -- внушающий человеку сознание его виновности. Несколько лет тому назад мне рассказывали об одном убийце, в камеру которого залетела ласточка. Он поспешно закрыл окно, чтобы помешать птичке улететь, кормил ее хлебными крошками и сильно привязался к маленькому созданию, которое в свою очередь привыкло к человеку и не выражало никакого желания покинуть свое грустное местопребывание. Целыми днями заботился арестант о своем маленьком друге, сумел спрятать его от зорких глаз сторожа и, держа ласточку в руке и ощущая сквозь перышки биение ее маленького сердца, он испытывал чувство, похожее на благоговение. Но однажды сторож заметил птичку; он грубо схватил ее и убил одним ударом. Арестант закричал, как безумный, с быстротою молнии бросился на сторожа и задушил его. Этот рассказ преследовал меня тем же сознанием вины и ответственности.

 Это доказывает, что человек не особенное существо, даже если и выдает себя за таковое, и что в глубине души он сознает, что принадлежит к одному мировому целому человечества.

 -- Забавное недоразумение, от которого так пострадали два литератора, напоминает мне происшествие, случившееся с моим двоюродным братом в Брюсселе. Это -- философ, мечтатель, человек не от мира' сего, -- начал свой рассказ Ламберг. -- Ему предстояло маленькое морское путешествие, и он купил в одном шляпном магазине спортивную фуражку. Потом он пошел прогуляться по улице, при чем необходимо упомянуть, что в ходьбе он имел обыкновение держать руки за спиной. Вернувшись домой, он снял пальто и опустил руку в карман, чтобы вынуть оттуда носовой платок. Он широко открыл глаза и рот от удивления, заметив, что оба кармана пальто были битком набиты кошельками, браслетами, золотыми часами., брошками, булавками с бриллиантами, цепочками, одним словом -- массой вещей, ценность которых он, несмотря на охватившее его смущение, определил суммою от пятидесяти до шестидесяти тысяч франков. Он был готов поверить в колдовство. Вынув из карманов все вещи, он снова надел пальто и поспешил на улицу, чтобы постараться напасть на след этой тайны. Наступил вечер; он принужден был протискиваться сквозь густую толпу народа, но, насколько позволяло ему волнение, он внимательно следил за своими карманами. Через несколько минут он почувствовал, что в них снова появились драгоценности, бумажники и кружевные платки. Ему стало страшно от этого необъяснимого явления; он поспешил домой, но заметил, что за ним следует полицейский, внимание которого было привлечено его странным поведением; полицейский окликнул его на пороге его дома, объяснил, кто он, и начал допрос. Растерянность моего двоюродного брата так бросалась в глаза, что не оставалось сомнения в его невинности, а умный полицейский скоро разгадал эту загадку: в тот шляпный магазин была принесена неизвестным заказчиком материя необыкновенного рисунка, и из нее было заказано сделать дюжину фуражек. Но материи хватило на тринадцать фуражек; двенадцать из них было отдано заказчику, а тринадцатая была продана первому покупателю, спросившему дорожную фуражку. Этот покупатель, прогуливаясь потом по бульварам, служил сигнальщиком и невольным укрывателем целой шайки карманных воров. Если бы он вел себя менее экзальтированно, он мог бы сделаться в одну неделю обладателем неисчислимых сокровищ только благодаря своей прогулке по бульварам.

 -- Таким образом совесть делает из нас трусов, -- сказал смеясь Борзати, -- Это поучительный анекдот, который убедительно доказывает, что одежда создает людей.

 -- А я все-таки возвращаюсь к Плассенбургским поэтам, -- сказал Каэтан, -- они продолжают сильно занимать меня. Есть что-то очень значительное в соперничестве между Александром и хвастуном Петром Маритц, хотя краски и сгущены немного. Та сцена, где неспособный и видимо бесплодный писатель читает стихи, к которым сам только что отнесся отрицательно, и, оглушенный одобрениями, внезапно чувствует себя самого творцом этих стихов, -- заключает в себе истину, одновременно трогательную и жестокую, как мало должен подобный человек верить в свои собственные силы!

 -- Власть самообмана очень велика, -- возразил Ламберг. -- Не знаю, помните ли вы случай с одним известным писателем, опубликовавшим книгу неизвестного безымянного автора, присланную ему в числе других рукописей, и обманувшим таким образом не только весь мир, но и самого себя. Ему действительно казалось, что он сам создал это произведение, которое до такой степени соответствовало его личным взглядом, что никто из его друзей и почитателей не мог заметить в нем ничего чуждого или противоречащего духу автора. Прошло несколько лет, и к нему явился настоящий автор книги и потребовал у него отчета. Этот человек был настоящей гиеной, а его талант был дьявольским изобретением природы, способным поколебать нашу веру в целесообразность земных стремлений. Стареющий писатель сделался его жертвой. Он наложил контрибуцию на его имущество, убил в нем любовь к труду, сделался деспотическим критиком его произведений, которые переделывал на свой лад, и довел его наконец до самоубийства. Над, могилой этого несчастного начались грязные ссоры, навсегда запятнавшие его честь и доброе имя и уничтожившие все плоды его богатой содержанием жизни.

 -- Вы наверно знаете, -- сказал Каэтан, -- из-за чего несчастный Четтертон лишил себя жизни: его обвинили в том, что выпущенные им баллады принадлежали не ему лично, а были списаны с рукописей, найденных им в одном из монастырей, оригиналы же были будто бы им уничтожены. Впоследствии, разумеется, выяснилось, что это распространенное врагами и завистниками подозрение было пи- чем не основано и что молодой девятнадцатилетний поэт с удивительной, гениальной точностью воспроизвел тон и ритм прошедших времен. У него не было оружия против несправедливого обвинения, не было доказательств своей правоты. Представьте себе красивую женщину, которая приехала одна в чужую далекую страну и появилась в обществе в бриллиантовом ожерелье. Вдруг ее обвиняют в том, что драгоценности эти краденные, а у нее нет доказательств, нет средств опровергнуть эту клевету, кроме слов и уверений, -- и вы поймете мучительное положение Четтертона. Но женщина со временем может найти средство доказать, что бриллианты -- ее собственность, а Четтертон не в состоянии был это сделать. В его правдивых словах видели ложь, -- чем же он мог убедить людей в своей невинности? Юноша погиб, захлестнутый грязной волной клеветы. Его внутренний огонь угас, он перестал верит в людей и в себя. Может быть, у него перед смертью были минуты, когда он сам начинал сомневаться в себе, собственное произведение начинало казаться ему миражем и он казался себе человеком, утратившим умственные способности и уже не сознающим, что он делает и что с пим случилось. Может быть, в те минуты он чувствовал себя человеком, родившимся слишком поздно, одним из тех легендарных соней, которые, проспав целые столетия, по пробуждении не находят своей родины, не находят ничего, что связывало бы их со своим народом и временем, и которые погибают оттого, что ни одна родная душа не узнает их.

 -- Иногда людям не мешает познакомиться и с мрачными сторонами этого призвания, -- произнес Борзати. -- На великие произведения принято смотреть, как на щедрый дар небес, и только немногие знают, как велики муки творчества.

 Может быть, это так и следует, может быть, так лучше, но вообще люди относятся к этому слишком спокойно; и где появляется слишком выдающийся человек, там сейчас же является и элемент дерзкого панибратства, заметный даже в том уважении, которым этого, человека окружают. У Бальзака это прекрасно выражено словами: купец всегда испытывает к писателю смешанное чувство. Это инстинктивное недоверие особенно свойственно немцам.

 -- Но в этом виноваты отчасти и сами писатели, -- отвечал Ламберг, -- и не только посредственные писатели, количество которых грозит мало-по малу превратить страну в какое-то складочное место макулатуры, но и самые светлые головы. Многие из них вне своего частного круга часто являют своим согражданам довольно грустное зрелище беспорядочного образа жизни и излишнего сумасбродства. В их общественной жизни им недостает сознания ответственности и чувства долга, и человек из общества должен доверчиво отнестись к ним, если не хочет сразу стать с ними во враждебные отношения. Помните ли вы имя Ипполита Патернера? Это был поэт. Теперь это имя ничего не говорит, но он был поэтом. Его имя было хорошо известно так называемому интеллигентному пролетариату, и не столько по его произведениям, сколько по его цинической оппозиции всякой собственности: жизнь Патернера, протекавшая в пивных и распивочных, считалась забавным протестом против буржуазии. Его сгубил алкоголь, он умер жалкой смертью в каком-то итальянском захолустье. В его завещании было сказано, что голова его должна быть отрезана и отослана в Германию, а тело погребено там, где опт, умер. Его возлюбленная, сильная и решительная женщина, до последней минуты его жизни ухаживавшая за ним, уложила препарированную голову в шляпную картонку и отправилась с ней на ближайшую станцию. Там ей пришлось несколько часов ждать поезда, и она зашла в трактир, чтобы немного подкрепиться на дорогу. Своп дорожные вещи, в том числе и картонку с головой, она поставила рядом с собою на стулья. Вдруг вбежал носильщик и стал ее торопить; впопыхах она забыла картонку. В это время в этой жалкой остерии сидела несколько извозчиков и рабочих; они долго не могли решить, что им делать с оставленной картонкой, потом под влиянием выпитого ими кьянти решились открыть ее. Один молодой парень вытащил оттуда за волосы голову поэта и со страха уронил ее на стол. Все вскочили и в суеверном ужасе выбежали из комнаты. Они со страхом заглядывали со двора в окна, к ним присоединились женщины, девушки, окрестные жители, и все с каким-то сладострастным ужасом разглядывали эту голову, на меланхоличном и бледном, как воск, лице которой застыла едва заметная насмешливая улыбка.

 -- Нет, нет, -- вскричала Франциска, -- я не могу этого слышать! Если это и действительно случилось, избавьте меня от этого рассказа. Ах, Георг, как ты меня напугал! Это похоже на лихорадочное видение.

 -- Это дьявольская эпиграмма на целую жизнь, -- сказал Каэтан, -- и, хотя наша любезная собеседница и прогневалась, я вижу в этом своего рода мани-факел-фарес. Как часто на заднем плане этой, по-видимому, забавной и причудливой судьбы зияет тьма, и наступает такое искупление, какого не могла бы придумать человеческая жажда мести.

 -- Это тот Патернер, которому приписывают историю с кометой Стириак, -- продолжал Ламберг, и его веселое выражение лица предвещало более приятный предмет разговора. -- Однажды Патернер провел месяца два в одном немецком городке, в так называемом "семейном пансионе" -- определение, вызывавшее в нем впоследствии постоянно досаду и насмешку. Ему пришла в голову мысль порасшевелить немного обитателей городишки, и однажды вечером за общим ужином он встал со своего места и с самым похоронным лицом произнес следующую речь: "Милостивые государи и государыни! Я только что получил телеграмму от своего друга лорда Лоттербека из Сан-Франциско. Как вам наверно известно, лорд Лоттербек -- один из выдающихся астрономов нашего времени и телескопист на сторожевой башне планеты Ликк. Вот текст телеграммы: комета Стириак вступила в поле зрения двадцать три часа назад. Неизбежно столкновение с нашим земным шаром сегодня ночью в двенадцать часов семь минут. Приведи в порядок свои дела, покайся в грехах, в двенадцать часов восемь минут ты будешь лишь литром водяного шара. Последний привет из твердого своего состояния шлет тебе твой друг Цинциннати Лоттербек. Милостивые государи и государыни! Теперь девять часов вечера. Вам остается- жить только три часа семь минут. Постарайтесь использовать наилучшим - образом эту короткую от-срочку: не существует ни рая, ни ада, вас ожидает нирвана".

 Испуганные слушатели сначала, разумеется, приняли эти слова за плохую шутку, но все совершенно потеряли голову, когда два друга и соучастника Патернера, захудалые актеры из соседнего местечка, вбежали в комнату с испуганным криком: "Стириакс появился, мы пропали!" -- а затем, открыв окно, стали протягивать руки к небу. Они так мастерски разыграли из себя людей, с ужасом ожидающих светопреставления, что заслужили бы бурное одобрение в театре. Женщины начали всхлипывать, мужчины с беспокойством выбегали на улицу и возвращались, дрожа от страха.

 В это время Патернер приготовил пунш "для поминального обеда", как он выразился, и разливал из полной миски большие порции.

 Он объявил, что между ста восьмидесятые минутами и ста восьмидесятые месяцами с точки зрения философии нет никакой разницы и что вся паша жизнь -- лишь иллюзия. Оба актера сумели довольно искусно подогреть настроение присутствующих, и скоро собрание напоминало выпущенных на свободу Плассенбургских узников. Скромные, добродетельные дамы возгорелись жаждой наслаждений, степенные чиновники выказали такую распущенность, что даже Патернер краснел от стыда, хотя и находил в их поведении только подтверждение того дурного мнения, которое он составил себе о порабощенном среднем сословии. Над городом нависло мрачное безмолвие. Стояла мартовская ночь. Вокруг луны были видны два лиловых круга. Одураченные люди дрожали перед грозной природой. Они беспомощно колебались между горем и животным стремлением воспользоваться тем, что могла еще им дать жалкая действительность. Положение становилось опасным: истерия и страх ведут к полному смятению чувств и возбуждают сами себя. Подобное состояние наблюдается в меньших или больших размерах при всех умственных эпидемиях. В таких случаях толпа походит на запертого в клетку зверя; стоит только отворить дверцу клетки, и он покажет своим учителям, проповедникам и усмирителям, до какой степени они -бессильны. Патернер нашел, что с него довольно. Он не ожидал такого глубокого поучения от этой комедии, и не хотел доводить дело до крайности. Он поднял стакан и сказал: "Дорогие сограждане! Я только что узнал, что мой друг Лоттербек ошибся на одно тысячелетие. Я приношу вам поздравление с этим счастливым событием. Используйте эту тысячу лет, как вы использовали бы эти три часа. Желаю вам спокойной ночи!" -- С этими словами он поклонился и исчез. Говорят, что жильцы этого "семейного пансиона" на другое утро разлетелись во все стороны света.

 -- Эта историйка не лишена соли, -- произнес Каэтан. -- Но я должен сознаться, что типы в роде этого Патернера мне не симпатичны. Я вполне согласен с тем, что Георг недавно говорил о причудливости подобных личностей. Они бывают иногда забавны, но как жизненный принцип, они отталкивают меня, из-за этого не следует считать меня брюзгой: я говорю себе, что, пока немец видит в своих художниках лишь богему, до тех пор нельзя рассчитывать на более благородную духовную культуру.

 -- Человек, принадлежащий к богеме, не товарищ в битве, он стоит вне закона, это -- пират, случайный знакомый. Горе нации, смотрящей на своих художников, как на людей, не связанных никаким долгом и только наслаждающихся добродушно предоставленной им свободой. Немцы не понимают, что настоящий художник есть в то же время и настоящий работник. Например, какое извращенное понятие о художнике-живописце составило себе большинство! Благодаря некоторым слащавым литературным произведениям многие представляют себе художников-живописцев не иначе, как в бархатных блузах, с развевающимися галстухами, в широкополых шляпах, -- и верят, что они примешивают к своим краскам на палитре кровь разбитых ими женских сердец. Нет, тут, правда, не над чем смеяться. Я знаю многих людей из общества, которые втайне убеждены, что искусство, в сущности, только предлог для ничегонеделания и донжуанства. Какие страшные, трагические конфликты порождает ремесло, как таковое, именно у художников-творцов, я докажу рассказом о судьбе двух художников. Я имею эти сведения от близкого друга одного из них и потому думаю, что могу ручаться за их достоверность. '

 Все приготовились" слушать, и Каэтан начал рассказ о двух художниках. V