-- Вот это так обезьяна! Такой зверь -- в моем вкусе; такую обезьяну я не прочь бы иметь, -- говорил Каэтан, потирая руки, -- про нее послушать, мороз дерет по коже. Это не какой-нибудь безличный филистер, вроде разных Квэкол.

 -- Горилла считается таким опасным животным, что самцов даже и не держат в неволе, -- сказал Хадвигер. -- Я только раз в жизни видел пойманного самца; он был до того свиреп, что, когда я взглянул в его дьявольскую рожу, меня охватил озноб.

 -- Для меня, животное -- самая загадочная вещь в мире, -- объявил Борзати, -- когда на меня смотрит собака, я начинаю думать, что известнейшие философы были просто-на-просто болтуны. Понаблюдайте-ка лошадь, которая с бесконечным терпением тащит воз; или кошку, с надменным равнодушием пробирающуюся мимо вас; или корову: с каким бесстрашным изумлением глядит она на вас своими темными глазами! Видели вы когда-нибудь теленка, которого тащут на убой? Если бы я должен был изобразить на картине отчаяние, я не нашел бы ничего более подходящего, чем это зрелище. Когда я был студентом, в психиатрической клинике находился один мальчик, Мартин Эггер, который сошел с ума из-за любви к животным. По желанию отца, он должен был изучать мясное дело. Пока ему приходилось только разносить говядину -- дело шло сносно; у мальчика были приветливые манеры, свежее, румяное лицо, ласковые голубые глаза; все покупатели любили его. Но когда ему пришлось в первый раз резать скотину, он не мог нанести удара и разразился слезами. Его наказали; он сбежал и стал умолять отца, чтобы его отдали учиться какому-нибудь другому ремеслу; о своей заветной мечте -- заниматься науками -- он не смел и заикнуться. Но его с насмешками и ругательствами заставили вернуться на бойню, где он был принужден зарезать маленького теленка. Его руку направили, и он нанес удар, хотя животное молило его сжалиться; он был уверен, что у теленка есть душа и что угасающий взгляд жертвы укорял его в убийстве. Его хотели вылечить от этого безумия, поэтому не давали ему покоя, и он ежедневно должен был проделывать то, что действовало на его чувства самым разрушительным образом. Весь мир превратился для него в кровавую бойню; он не мог пи есть, ни спать; его щеки побледнели, быстрая детская походка сделалась неуверенной, нетвердой. Он чувствовал отвращение от прикосновения к самому себе; ему всюду мерещились умирающие глаза животных, полные укора; и он нашел спасение от своей тоски только в водке. Он просиживал ночи напролет среди всякого сброда в кабаках предместья, то плача по-детски, то мрачно уставясь в пространство. И ум его помрачился навсегда.

 -- Из этого можно бы скроить легенду, -- сказал Георг Винценц, -- я назвал бы ее: "Юный пастух". Какой чистой, какой благородной является здесь природа человеческая! Может быть, довольно было одного разумного слова, чтобы спасти мальчика. Как мы ни ничтожны, мы все же можем сыграть роль Провидения для еще более ничтожных.

 Борзати покачал головой.

 -- Этого я не думаю, -- возразил он, -- если предначертанный нам путь не вводит нас в сферу существования нашего ближнего, но делает нас самих соучастниками его судьбы, -- мы не можем оказывать никакого влияния: слова -- это ветер!

 -- Меня занимает то, что мальчик стремился учиться, -- сказал Каэтан. -- Ведь ученье не могло быть для него чем-либо реальным, а только символом лучшей жизни. Я полагаю, что в таких людях живет какое-то смутное, фантастическое стремление, выливающееся в такое понятие, жалкого смысла которого они совершенно не сознают.

 -- А между тем из этого мальчика, может быть, вышел бы со временем Араго, или Ньютон, или Гельмгольц, -- возразил Хадвигер.

 -- Возможно; но ведь не все посеянные семена всходят; природа в этом случае поступает совершенно произвольно, и мы никогда не поймем смысла этого произвола. По ее воле союз двух страстно любящих сердец порождает мелкую душонку, а самый дюжинный брак, среди четырнадцати обыкновенных детей, дает вдруг великого человека. Мы повсюду видим не имевших возможности развиться завоевателей, изобретателей и изыскателей; во мраке заблуждений и ошибок накопляются силы для одного -- избранного. Кругом нас кишмя кишат ищущие, но не достигающие цели; кто знает, сколько Аттил и Тамерланов проходит ежедневно мимо меня! Те самые условия, которые возвышают героя, -- из его подобия, но мелкого и ничтожного, делают подлеца и преступника. Вы помните железнодорожную катастрофу у Порто-Клементино? Она произошла, когда я был в Италии, и оказалась делом рук некоего Нерона в образе мещанина.

 Так как никто из присутствующих не знал этого случая, то Каэтан рассказал им следующее.

* * *

 На одной незначительной станции меледу Пизою и Римом, лежащей в том месте, где железнодорожный путь пролегает через Мареммы, служил в качестве начальника некто Антонио Варга, получивший это место, благодаря протекции одного приора, который затем совершенно забыл о нем. Отец его служил привратником в Ватикане, но не принадлежал к блестящим раззолоченным швейцарцам, а был значительно более скромным придворным чином, хотя и был представителен и достаточно пестро одет.

 Посещая своего отца, молодой Антонио Варга с благоговением вступал в залы дворца, останавливался под порталами, чтобы видеть проходивших мимо знатных людей, а один раз его даже застали в восторге ощупывающим материю на кресле одного из роскошных покоев. Если ему случалось увидеть карету, ожидающую перед домом, он стоял, пока господин или дама не выйдет, чтобы видеть, как они сядут в экипаж. Он вечно толкался около музеев, церквей и больших отелей, глазея на иностранцев, которых наделял вымышленными именами и титулами; и не для того, чтобы перед кем-нибудь похвастаться, -- так как не было на свете человека, которого он удостоил бы своего доверия, -- но, чтобы чувствовать некоторую связь с тем миром, к которому стремился всей душой. Все, что напоминало о власти, владычестве, богатстве, будь то папский дворец или королевский сад, или ярко освещенные окна какого-нибудь палаццо на Корсо, или кольца на руке красивой женщины, или ордена на генеральской груди, -- все возбуждало в нем злобу человека, обманутого в своих законных правах на собственность.

 У него не было друзей: в мужчинах его отталкивала скромность желаний, чувство удовлетворенности; девушек из простого звания он презирал, поэтому не имел любовницы. В мечтах он видел себя среди герцогинь и графинь, с которыми обращался холодно, гордо, даже жестоко.

 У него была мания собирать цветные лоскутки, ленты от шляп, фотографии высокопоставленных людей, визитные карточки с знатными именами, разрозненные перчатки, найденные на каком-нибудь базаре или при входе в бальную залу. Все эти вещи обращали дешевую комнату, которую он нанимал, в какую-то кунсткамеру нелепостей.

 Перемещение в болотистую пустыню Мареммы, что произошло, когда ему исполнилось тридцать лет, отняло у него возможность удовлетворять своим стремлениям; и без того уж мрачный и раздражительный, он совершенно ушел в себя. Он целыми часами лежал на морском берегу, устремив вдаль взгляд, полный непонятных желаний, а по вечерам разбирал свою диковинную коллекцию, любуясь ничтожными предметами с восторгом скряги, сидящего над своими сокровищами и ценными бумагами,

 Мимо станции, на которой он служил, два раза в сутки проходил экспресс Неаполь-Париж, утром -- с севера на юг, вечером -- с юга на север. Однажды случилось, что железнодорожный сторож дал сигнал остановить этот поезд: его жена только-что родила и лежала при смерти, а так как на целые мили кругом негде было получить врачебную помощь, то бедняга ухватился за отчаянное средство и остановил экспресс, надеясь, что среди пассажиров найдется доктор.

 Он рискнул совершенно напрасно: нельзя было беспокоить пассажиров, и без того встревоженных остановкой, и по его вине. На его счастье, старший кондуктор, побуждаемый чувством человеколюбия, составил на имя начальника станции письменное донесение, выгородив, насколько возможно, виновного, жена которого умерла через несколько часов. Несмотря на это, Варга пришел в ярость, и, благодаря его донесению и даже настоянию, несчастный сторож лишился крова и куска хлеба.

 Желание начальника, чтобы его подчиненный, забывший свои обязанности, был строго наказан, -- казалось вполне естественным, но тайной причиной злобы Антонио Варга было то обстоятельство, что сторож предвосхитил идею, неотступно, день и ночь, соблазнявшую его самого. Экспресс не останавливался на маленькой станции; в назначенное по расписанию время он появлялся вдали на равнине; рельсы гудели, земля дрожала; поезд с грохотом проносился мимо, увлекая за собою крутящийся вихрь воздуха, и исчезал в туманной дали; вечером это было еще более возбуждающее зрелище: ярко светящиеся окна вагонов в течение пяти секунд освещали пустынную платформу, лампы и фонари которой казались от этого еще более жалкими; за стеклами виднелись темные человеческие фигуры, а Антонио Варга думал о нитках жемчуга, о драгоценностях, которые одеты на путешественницах; о шуршащих шелковых платьях в их сундуках; о их надменных лицах и холеных руках; о их любовных интригах, о их праздниках и роскошно убранных домах. И озлобление против этого сытого, блестящего мира, неудержимо проносившегося мимо него, оставляя его одного с его страстной жаждой, -- росло в нем с такой силой, что он уже не мог расстаться с мыслью о мести.

 -- Если я не в силах добраться до вас, то заставлю вас прийти ко мне, -- говорил он себе, -- и вы будете лежать е передо мной, как рабы! как нищие!

 В один вечер товарный поезд из Генуи опоздал, и, чтобы очистить путь для экспресса, его следовало перевести на запасной путь. Маневрирование еще не было закончено, когда вдали показался экспресс. Надо было подать сигнал к остановке и, так как служащие были заняты на станции, Антонио Варга сам подошел к аппарату. Но вместо того, чтобы действовать быстро, как того требовала важность минуты, -- он медлил; поднял было руку и снова опустил. Теперь он сознавал, сколько жизней, сколько судеб зависит от одного его движения, и никогда не испытанная, но предчувствованная радость наполнила его душу. Его сердце забилось тише, кровь спокойнее потекла по жилам и. когда раздался жуткий грохот громоздящихся друг на друга вагонов, -- он вышел из комнаты, прошел мимо бегущих с воплями служащих и остановился с сложенными на груди руками перед безобразной грудой обломков. Вспышки пламени озаряли последние содрогания тех людей, жизнь которых в течение стольких лет возбуждала его ненависть, его бессильную алчность. Пока он, как полководец на развалинах разгромленной крепости, наслаждался этим зрелищем, а оцепеневшие от ужаса рабочие и служащие все еще не двигались с места, -- слух его поразил чей-то жалобный стон. Сделав несколько шагов по направлению голоса, он увидел девушку поразительной красоты, с такими тонкими чертами и нежным цветом лица, какие встречаются почти исключительно у англичанок. ее тело было так сдавлено между обломками дерева и железа, что каждый хриплый вздох вырывался из ее груди вместе с кровью, а прекрасные глаза каждую минуту готовы были угаснуть. С жестом невыразимого ужаса очаровательная в исступлении страдания девушка протянула руки, словно говоря: возьми меня! держи меня! верни мне то, чего лишилась моя юность!

 Ее взгляд горел огнем, искажавшим ее строгие черты и благородные губы, и, казалось, силился отвоевать у смерти еще один короткий миг жизни. Антонио Варга содрогнулся; и пока он осторожно опускал голову умирающей к себе ка колени, в нем впервые за всю его жизнь проснулась потребность общения с людьми, потребность привязанности и смутное предчувствие любви.

 Когда девушка умерла, он выбрался из толпы людей, озабоченных спасением пострадавших и подачей им помощи, пошел в свою комнату, написал свою исповедь -- довольно педантичный документ с описанием злодеяния -- и, приведя в известность свои счета с человечеством, -- тотчас же урегулировал их и -- повесился.

 В конце концов все-таки великих преступников делает мизерными то, что они падают под тяжестью своих преступлений, и падают не потому, что боятся суда земного, но потому, что мысль их слишком слаба, чтобы прямо и бесстрашно взглянуть в лицо действительности, а душа слишком ничтожна, чтобы вынести всю ответственность в себе самой.

* * *

 -- Лучше бы мне ничего не слышать об этом чудовище, -- сказала Франциска. -- Как несправедливо все на свете! бедный сторож не смеет искать врача, который мог бы спасти его маленькое домашнее счастье, а этот злодей, благодаря своему чудовищному злодеянию, привлекает к себе существо, трогательная нежность которого, на границе между жизнью и смертью, почти заставила меня плакать, потому что в ней так много истинно женского.

 -- А также и глубокая мысль: Люцифер спасен ангелом, -- прибавил Ламберг.

 -- Из всего этого ясно, как неопределенны и не доступны пониманию характеры, которые при поверхностном суждении считаются простыми, -- заметил Борзати. -- Так называемые простые люди больше всех зависят от судьбы и беспомощнее всех поддаются власти тайных сил и инстинктов, скрывающихся в их природе. Человек высшего порядка уже способен комбинировать, уже приготовлен к жизни умственной деятельностью или способностью совместных переживаний. Он пожинает опыт тех, которых жизнь коверкает и давит.

 -- Именно в среде мелкого чиновничества и скрываются часто самые низкие, самые опасные страсти, -- сказал Каэтан. -- Какую порочность видим мы зачастую в простом деревенском школьном учителе! какое рассчитанное коварство -- в волостном судье! Вообразим себе такого добросовестного субъекта с рыжей головой и быстрыми глазами, как тот, что сидит внизу в гостинице и сосет свою грошовую сигару, потому что алкогольного яда ему уже недостаточно; -- предположим, что сдерживающие его социальные оковы пали и что его прихотям и властолюбию предоставлена полная свобода, -- и вся страна задымится от жертв, которых потребуют его тщеславие, глупость, честолюбие и фанатизм.

 -- У нас есть и пример такого разнузданного честолюбца, -- сказал Ламберг, -- Колло д'Эрбуа был весьма посредственным актером в Лионе. Его без милосердия освистывали в каждой роли, в какой только он выступал. Плохие комедианты, которых освистывают, -- конечно, не редкость, но они должны учиться переносить свои разочарования и свое раздражение. Например, Колло д'Эрбуа судьба, очевидно, захотела показать, на что способен провалившийся фигляр, когда получает возможность мстить за пережитые унижения. Когда разразилась революция, д'Эрбуа отправился в Париж и был выбран в число членов национального конвента. Он тотчас же перевелся в Лион и повел там свой суд и расправу; он отправил на эшафот всех более или менее значительных критиков и издателей газет, не пощадил даже своего бывшего директора, сотоварищей, имевших несчастие пользоваться благосклонностью публики, влиятельных лиц из лионского общества, когда-либо выразивших ему словом или взглядом свое неодобрение. Вместе с кассиром и суфлером театра он уж заодно казнил и старого друга, который во время его артистической карьеры давал ему советы и наставлял его. На заседаниях, при чтении вердиктов, он держал себя необыкновенно величественно и произносил свои бездарные речи с таким же отсутствием всякого таланта, как, бывало, на сцене, с тою лишь разницей, что теперь он был совершенно гарантирован от свистков и шиканья.

 -- А все-таки, он достиг того, о чем другие только тайно мечтают, -- со смехом воскликнул Ламберг.

 -- Неужели ты такого дурного мнения об актерах, Георг? -- печально спросила Франциска.

 -- Нет, милая, в общем -- нет! -- отвечал он. -- Несомненно во всяком случае то, что человек, у которого честолюбие превышает степень талантливости, всегда будет порочным.

 -- Этот Колло д'Эрбуа напоминает мне месть одного инвалида, отличившегося во время франко-прусской войны, но не нашедшего ожидаемого признания своих заслуг, -- сказал Борзати. -- При Марс-ла-Туре он, простой рядовой, спас целую батарею, колотя направо и налево банником (больше из страха, чем в порыве отваги), и отбивался до тех пор, пока не подоспело подкрепление. Он был тяжело ранен и, так-как его поступок заслуживал высшей военной награды, он и получил медаль, дающую право на особенную честь: перед каждым, носящим этот знак отличия, постовая и караульная стража должна становиться во фронт и отдавать честь. Вернувшись калекой на родину, он стал хлопотать о месте ночного сторожа; так как инвалид на костыле и с одной ногой был для такого поста вовсе не желателен, то ему отказали, обещая найти ему другое, более легкое и даже более почетное место. Не тут-то было! он непременно хотел быть ночным сторожем, так как у него был прекрасный бас, и он уже мечтал о том, как, отзванивая каждый час, будет при этом распевать звучные песни о грозящих человеку опасностях, о вечности и о суете преходящей жизни. Рассерженный отказом, он проводил дни и ночи в пивных, а раз по десяти на день, к общему неудовольствию обывателей, проходил -- всегда в сопровождении грубо-ревущей толпы -- мимо гауптвахты, при чем дежурный всякий раз принужден был вызывать солдат для предписанного отдания чести герою и его высокому знаку отличия. На беспокойного обывателя жаловались, дело прошло через множество инстанций, но в конце концов оказалось, что ничто не может помочь, кроме исполнения заветного желания инвалида. Так и сделали, и он, я думаю, и теперь еще распевает себе по ночам, к удовольствию сограждан и удовлетворению высшей судебной инстанции.

 Спокойная ирония Борзати не могла не вызвать у слушателей легкой улыбки. Затем разговор снова перешел на честолюбцев, так как Франциска возбудила еще несколько новых вопросов, как будто они занимали ее не с одной только отвлеченной стороны. При обмене мнений молчаливость Хадвигера особенно бросалась в глаза и, хотя в его молчании не было ничего невежливого или некорректного, -- уже одно то, что он уклонялся от разговора, действовало угнетающим образом на его друзей; не то, чтобы они боялись молчаливой критики, но они чувствовали, что ему слишком дешево досталось удобство -- быть просто слушателем. Одна только Франциска догадывалась, что его сдержанность могла иметь серьезные основания, и втайне сочувствовала ему. Оглянувшись на прошлое, она почувствовала укоры совести и дала себе слово -- как можно легче и деликатнее вывести его из его замкнутости, но, конечно, не сегодня: сегодня она так устала!

 Каэтан в ярких чертах изобразил сущность честолюбия, так как свойства человеческой души представляли для него то же, что для химика -- какой-нибудь препарат под микроскопом; потом вдруг вскочил, захлопал в ладоши и радостно объявил, что, когда ездил два года назад в Мексику, то слышал там рассказ об одном честолюбце, которого удивительное стечение обстоятельств привело к сознанию ошибочности его стремлений. Эту историю ему рассказал один молодой, образованный креол, и с тех пор он не может забыть ее.

 -- Если угодно, я могу завтра рассказать ее, -- прибавил он.

 -- Рассказы хвалят только после того, как они рассказаны, -- медленно и с ударением сказал Ламберт, -- и хвалит не сам рассказчик, а слушатели, предполагая, что рассказанное этого заслуживает.

 Возвращаясь в свой отель, три друга говорили о Франциске. Каждый из них понимал, что она уже не прежняя; все три были удручены теми переживаниями, которые она так боязливо скрывала от них.

 Каэтан полагал, что страдание и ужас, проглядывающие в настроении Франциски, могут быть устранены; все дело лишь в том, чтобы найти тот момент, во власти которого -- снова сделать ее госпожой ее прошлого и вселить в нее новую веру в себя самое. Хадвигер возразил на это, что его более всего заботит внешний вид Франциски, ее физическое состояние. Борзати согласился с этим и спросил, не следует ли известить о ее возвращении князя, так как особенные свойства этого человека могли бы подействовать на Франциску одобряющим образом; наконец это могло бы способствовать ее добровольному возвращению в тот свет, в который она когда-то так жадно стремилась.

 На это Каэтан очень осмотрительно заметил, что к этому следует приступить с крайней осторожностью; он отправится с визитом к графине Зевальд и при этом узнает, какие шаги можно предпринять и чем можно рискнуть.

 Погода на следующее утро была довольно сносная. Направляясь к вилле Ламберга, Каэтан встретил Георга и Франциску, возвращавшихся домой после прогулки в лес. Франциска была бледна, как, смерть, и едва тащилась, повиснув на руке Ламберга. Каэтан подхватил ее под другую руку, и таким образом они кое-как добрались до дома. Перед входной дверью сидела Квэкола, с самодовольным видом рассматривая газету; возле нее валялась разорванная в клочки книга. Тут же стоял Эмиль, засунув руки в карманы брюк, и с злобным презрением смотрел на обезьяну, что не производило на нее ни малейшего впечатления, и она по-прежнему продолжала с сокрушающей быстротой вертеть и комкать газетные листы.

 Слабая улыбка скользнула по губам Франциски, и она сказала:

 -- Если между этими двумя дело кончится благополучно, Георг, то нам, значит, везет.

 Завидев молодую женщину, шимпанзе поднялась, поклонилась ей и дерзки повелительным движением руки дала понять лакею, что теперь он должен уйти. Эмиль покачал головой, и на его лице выразилось непритворное огорчение.

 Когда Франциска ушла отдыхать, Каэтан сообщил Георгу, что собирается к Арманшперу, и спросил, говорить ли князю, что Франциска здесь. Ламберг попросил его пока обождать, говоря, что Франциска чувствует себя в долгу перед этим человеком, который несколько месяцев назад тайно разузнал ее адрес и прислал ей прекрасное письмо; уже одна мысль о том, что ей придется считаться с будущим, -- очень тревожит ее. Между нею и князем есть что-то, непроницаемое для постороннего глаза, и чужое вмешательство могло бы только испортить дело.

 Через час снова полил дождь, вершины гор окутались туманом.

 Водяные потоки, стремившиеся в долину, вздулись, и все вокруг казалось таким жалким, мокрым, убогим, словно природа решилась навеки отказаться от роскоши, красоты и праздничного ликования и равнодушно подчиниться мрачным, суровым стихиям.