Отдохнув днем, Франциска почувствовала себя лучше. Когда вечером все собрались вокруг зажженной лампы, Каэтан рассказал обещанную историю.

 В те давние времена, когда открытие новых, еще неизведанных миров волновало умы в старой Европе, в Испании жил обедневший дворянин, по имени Джеронимо де Агвилар, человек беспокойного характера, единственным желанием которого с тех пор, как деяния Христофора Колумба и других героев заставили говорить о них, -- было прославиться на этом же поприще. Но как? Поступить на какой-нибудь корабль матросом или солдатом, даже младшим офицером этого Агвилару не позволяла гордость, а для того, чтобы организовать хотя бы самую скромную экспедицию, необходимо было иметь или деньги, или могущественных покровителей. Оставалось одно: вооружиться терпением, хотя Джеронимо совершенно справедливо полагал, что дорог каждый час и что каждый пропущенный день невозвратно отнимает у него долю возможности успеха. Он проводил бессонные ночи над старыми фолиантами и новыми картами, приходя в ярость от бессильного стремления к славе и жажде деятельности, и днем -- осаждал друзей и знакомых, просиживал долгие часы в передних важных и значительных лиц, подавал прошения и ученые доклады; и с каждой разлетевшейся надеждой впадал все в большую ярость; после каждого небрежно высказанного слова утешения -- с еще большею страстью принимался за хлопоты.

 -- Клянусь Пресвятой Девой: то, чего достиг этот выскочка Колумб, -- говорил Агвилар, -- еще ровно ничего не значит и, если бы только мне дали возможность, я бы это доказал! Я нашел бы древнюю Атлантиду, я открыл бы земли, в которых золота больше, чем у нас -- булыжника! Мои корабли вернулись бы на родину, перегруженные драгоценностями, так что те сокровища, которые теперь хранятся в королевской казне, -- пошли бы детям на игрушки. Только бы не медлить более -- время назрело!

 Он постоянно повторял свои пламенные речи: при этом его черные глаза пылали, словно весь он горел огнем, конечно, многие считали его хвастуном; другие полагали, что в него вселился дьявол; но слышались и такие мнения, что этого человека стоило бы отправить за море и что тот, кто чувствует в себе силы для совершения великих подвигов, и не обязан выказывать особенную скромность.

 Однажды граф Калиньос, бывший камерарио, удаленный от двора, богач и большой чудак, пригласил его к себе и сказал, указывая на стол, весь покрытый золотыми монетами:

 -- Вот десять тысяч пезет. Я слышал о ваших планах, сеньор де-Агвилар, и решил рискнуть этой суммой. В Кадиксе стоит на якоре моя бригантина "Элена" -- снарядите ее на эти деньги для дальнего плавания. Дак вам на ваше предприятие три года; если до истечения этого срока о вас не будет никаких известий, буду считать корабль, деньги и людей -- погибшими. Если же вы возвратитесь, не исполнив своих обещаний, то не только окажетесь простым хвастуном, с которого сорвали маску, но я еще употреблю все средства, чтобы наказать вас за вашу кичливость н бахвальство.

 При всяких других обстоятельствах такие выражения привели бы Джеронимо в бешенство; теперь же -- он почувствовал лишь безграничную радость. Он молча склонился перед графом и прижал его руку к своим губам. И насколько он был прежде болтлив, несдержан, вспыльчив и горяч, -- настолько теперь сделался молчалив, холоден, сосредоточен. При снаряжении корабля и выборе команды он сумел воспользоваться опытом своих предшественников и вообще высказал так много здравого смысла и такие способности, что изумлению и похвалам его соотечественников конца не было. К началу осени все приготовления были закончены, и в одно ясное октябрьское утро бригантина снялась с якоря и вышла в море, сопровождаемая криками толпившегося в гавани народа. Услышав последний привет, который посылала ему родина, Джеронимо, стоявший на корме, встрепенулся, как вспыхнувшее пламя. Он ничего не оставлял дорогого: ни любящего сердца, ни друга, ни имения, ни даже собаки. Он был совершенно одинок, сознавал это, но об этом не жалел. Погруженный в чарующие мечты, он уже давно забыл о нежных чувствах и отношениях.

 Бриг быстро бежал по ветру, и все с большим нетерпением обращались взоры путников к таинственному западу. Даже грубые матросы чувствовали какой-то суеверный ужас, видя, как те звезды, к которым они привыкли с раннего детства, едва -- едва поднимались над горизонтом и затем исчезали; а новый небесный свод с незнакомыми им звездными изображениями и фосфорическим блеском облаков живо напоминал им о грядущих опасностях.

 Только один Джеронимо думал исключительно об ожидавшей его славе и в своих мечтах, подобно Мидасу, превращал в золото все, что входило в круг его надежд и предположений, так-как знал, что богатства, которыми он надеялся завладеть, были единственным средством прославиться и самым верным залогом славы.

 На корабле находился монах, уже вторично совершавший путешествие через океан; он побывал на острове Эспаньола, в качестве миссионера своего ордена, для проповеди христианства, и с грустью рассказывал о том, как жестоко хозяйничали испанцы в этой райской стране, как несправедливо обманывали доверие простосердечных туземцев; как в своей ненасытной алчности опустошали и разоряли цветущие области: И могло ли слово Божие принести какие-нибудь плоды там, где предательство, убийство и ненасытная алчность обращали -- проповедь ревнителей религии в отвратительное лицемерие?

 Джеронимо все это слушал равнодушно; если же в рассказах монаха проскальзывало имя Колумба или какого-нибудь другого отважного мореплавателя, последовавшего его примеру, он сжимал кулаки, и его узкое, продолговатое лицо покрывалось смертельной бледностью, потому что эти имена, разумеется, говорили сами за себя, тогда как его собственное имя было пустым, мертвым звуком.

 На шестой неделе их плавания поднялась страшная буря, продолжавшаяся несколько дней и принудившая корабль принять направление на северо-запад. Руль сломался, мачты пришлось срубить, и бригантина беспомощно носилась по волнам разъяренного моря. Когда однажды утром раздался так страстно ожидаемый крик: Земля! -- матросы поняли, что спаслись от грозившей им смерти, но на видневшийся берег смотрели с боязливым опасением, так как не имели понятия о том, где находятся, и не знали, какая участь ждет их на твердой земле.

 Приблизившись к берегу, они с ужасом заметили страшный бурун и прежде, чем успели сообразить, каким образом избежать гибели, корабль наскочил на подводную скалу и быстро наполнился водою. Большая часть растерявшейся команды была смыта волнами в море, остальные поплатились жизнью при тщетных усилиях спустить лодку, а через короткое время затонул и весь бриг.

 Может быть необыкновенная жажда жизни и деятельности, -- жажда, против которой бессильны даже стихии, -- и спасает людей, подобных Джеронимо, от таких опасностей, в которых все окружающие гибнут безвозвратно; но факт -- тот, что гигантская волна пронесла его через узкий проход между рифами и выбросила на берег. Очнувшись от глубокого обморока, он увидел себя окруженным какими-то странно одетыми людьми. Один из них подал ему напиться из медного кубка, другой помог ему встать, и его отвели в большую деревню.

 Его спросили знаками, откуда он явился; он показал рукой на восток. К нему важной, торжественной поступью подходили люди, которых он принимал за священников, и другие, облеченные, в дорогие одежды и украшенные цветами; это были, как он полагал, предводители или начальники. Они говорили на каком-то мелодично звучном языке, а .он отвечал им на языке своей родины, выразительными жестами указывая на небо, на море и на свою изодранную одежду.

 На другой день его отвели в город, поразивший его великолепием своих улиц, дворцов, садов и рынков, своими башнями и бастионами, -- и он очутился пред троном молодого князя, кацика, одетого в белую с голубым тогу, украшенную изумрудами, с раззолоченными туфлями на ногах. Поздоровавшись с ним необыкновенно приветливо, кацик с чисто детским любопытством принялся разглядывать его.

 Все, что Джеронимо мог до сих пор заметить относительно того, что его окружало, сливалось в общее впечатление богатства, красоты и цивилизованных нравов. Ему всячески старались дать понять, что в нем желают видеть не пленника, а гостя, и отвели ему дом для житья недалеко от дворца самого кацика.

 Разумеется, Джеронимо не имел ни малейшего понятия о том, что попал в обширное государство ацтеков, каждая провинция которого сама по себе являлась целым королевством: до него нога европейца не ступала еще по этой земле. Он даже не знал, в каком, поясе лежит страна, в которой он находился, и иногда ему казалось, что он очутился никакой то другой планете. Все здесь ему было чуждо: воздух, которым он дышал; одежда, в которую его облекли; каждое дерево, каждое животное, каждый останавливавшийся на нем взгляд, каждый достигавший до его слуха звук. И молчание одиночества, на которое он был обречен, -- одиночества единственного, как он думал, мыслящего человека среди варваров, -- еще усиливало его муку сознавать себя отделенным от родины недоступными, безграничными морями.

 Он с алчностью завоевателя обнимал умственным взором окружавшую его сказочную жизнь; смотрел на эту страну чудес глазами европейца, мечтал о ней с самодовольным эгоизмом возвращающегося после удачи победителя. Но для него, для него самого, она была ничем, пустой мечтой, насмешкой судьбы. Цели он достиг, но это не принесло желаемых плодов, и открытая им земля останется химерой до тех пор, пока он не найдет возможности сообщить о своем открытии своим соотечественникам и своему королю. Он считал себя законным обладателем всего, что видел кругом; на народ с его князем смотрел, как на своих рабов, а необходимость, сознавая себя обладателем несметных сокровищ, -- быть в то же время вынужденным, по воле злого рока, бездеятельно ждать и терять драгоценное время, -- это приводило его в такое отчаяние, что он целые ночи напролет катался по своей постели, в бессильной ярости взывая к небу, но в его воплях было больше богохульств, чем молитв.

 Скоро он заметил, что по поводу него среди туземцев возникли какие-то несогласия. Несмотря на всю предупредительность окружающих, он видел, что за ним постоянно наблюдают, следят за каждым его шагом. Необыкновенно наблюдательный от природы, сделавшийся, благодаря необходимости, прозорливым, он скоро выучился понимать чужой язык. Двое юношей, приставленных, чтобы служить ему, еще облегчили ему эту задачу; и вот однажды он открыл, что около него совершаются удивительные вещи и что рок грозит ему опасностью. Дело было в том, что среди мексиканцев жило древнее предсказание, согласно которому с востока должен был явиться сын солнца, то есть бог или полубог, чтобы ниспровергнуть государство ацтеков. Когда появился Джеронимо, многие подумали, что этот чужеземец и есть предсказанный пришелец. Вот почему он замечал на многих лицах выражение страха и робкой покорности, которое навело бы его на размышления, не будь он до такой степени поглощен собственным несчастием. Только жрецы горячо оспаривали общее мнение относительно потерпевшего крушение человека, выставляя главным доводом то обстоятельство, что сын солнца, конечно, предстал бы в более блестящей и торжественной обстановке, чем этот беспомощно покинутый мореплаватель. Им возражали, что это могло быть просто хитростью божественного пришельца, но они упорно стояли на своем, уверяя, что Джеронимо принадлежит к какому-то неизвестному им племени; что он, правда, прекрасен телом и умственно развит, но что от него следует ожидать всякого предательства, а от его соплеменников -- опасности для всего государства. Поэтому они требовали, чтобы чужеземец был принесен в жертву, а сердце его, в честь бога войны, сожжено на яшмовом жертвеннике. Кацик и знатнейшие из его приближенных противились совету жрецов уже по долгу гостеприимства, и споры все тянулись до тех пор, пока князь не созвал всех тех, кто в его области пользовался известным положением и голосом, и обратился к ним с следующею речью:

 -- Мы не хотим несправедливо осуждать чужеземца. Если он происходит от богов, то должен быть в силах дать нам доказательство своего божественного происхождения. Но как вы думаете, что более всего подтверждает истинное присутствие в человеке божественности? Я думаю, -- сила духа, дозволяющая ему оставаться нечувствительным ко всему тому, что порабощает нас, обыкновенных людей: привязанность к женщине, соблазн чувств. Испытаем его: если он впадет в искушение, -- жрецы окажутся правы, если устоит, -- пусть мирно живет среди нас.

 Все согласились с предложением кроткого и разумного кацика, веря, что он приведет его в исполнение самым подходящим образом.

 Хотя Джеронимо и не мог знать, что намерены предпринять относительно него, но он предчувствовал беду; его хитрость подсказала ему, что он должен обратиться к кацику с какой-нибудь просьбой, чтобы из ответа вывести какие-либо заключения относительно своей судьбы. Бросившись к ногам князя, он пустил в дело весь скудный запас мексиканских слов, которые успел запомнить, стал умолять о дозволении выстроить корабль; он знал, что исполнение его просьбы почти не возможно, так-как мексиканцы не имели ни малейшего понятия о кораблестроении, хотя в других отраслях промышленности делали просто чудеса при помощи своих несовершенных ремесленных орудий; но в своем все возраставшем нетерпении и тоске Джеронимо думал пуститься в путь даже хотя-бы в хрупкой лодке и постараться достигнуть новых испанских островов.

 -- Зачем тебе корабль, Малинхэ? -- весело и доверчиво спросил князь. Малинхэ было ласкательное имя, данное ацтеками угрюмому чужеземцу; впоследствии они употребляли его, но уже с мольбою и в тоске, в обращениях к испанским полководцам.

 -- Чтобы вернуться на родину, -- отвечал Джеронимо.

 -- Мы не умеем выстроить такой корабль, на котором ты мог бы уехать далеко, -- возразил юный властитель.

 -- Прикажи только своим людям делать то, чему я их научу, и корабль будет построен, -- отвечал Джеронимо, бледнея от волнения.

 -- Пожалуй... когда народится новая луна, -- загадочно ответил князь и потом еще раз повторил с свойственной ему девической ласковостью: -- Не теперь, а, может быть, когда народится новая луна.

 Таким образом Джеронимо узнал приблизительный срок своего испытания и приготовился к неусыпной бдительности, но неизвестно, что пришлось бы ему испытать, если бы ему не представился случай спасти одного мальчика от когтей пумы. Он шел в сопровождении обоих своих слуг через княжеские сады, как вдруг увидел зверя, вырвавшегося на свободу и напавшего на мальчика, которому он уже успел нанести несколько ран. Джеронимо отважно бросился на пуму, побуждая своих спутников пустить в дело их оружие, и прогнал зверя своим криком. На другой день к нему явился отец спасенного мальчика, старик в роскошной одежде, и трогательно выразил ему свою признательность; потом посмотрел на него долгим, глубоким взглядом, нагнулся внезапно к его уху и шепнул:

 -- Если ты коснешься хоть одной женщины, чужеземец, -- ты погиб!

 Предупредив таким образом Джеронимо, старик возвратился домой и лишил себя жизни, так-как совесть его не могла вынести измены.

 Через несколько дней от кацика явился посланный и от его имени предложил Джеронимо жениться на одной из туземных девушек. Джеронимо низко поклонился и вместо ответа отрицательно и строго покачал головой. Через несколько часов явился второй посланец и сообщил Агвилару, что самая богатая и самая красивая девушка благородного происхождения и безукоризненной нравственности жаждет стать его женой, и что кацик, наверное, сильно разгневается, если чужеземец отклонит эту честь. Вторично предупрежденный об опасности настоятельностью и упорством князя, Джеронимо в той же форме повторил свой отказ.

 На следующую ночь, неожиданно проснувшись, он немало удивился, очутившись не в том покое, в котором лег спать. Он увидел себя в просторной зале, в которой царил голубоватый полусвет, струившийся с потолка. Пол и стены покрывал сплошной ковер живых цветов, запах которых своеобразно подействовал на Джеронимо, гася в нем мысль, но возбуждая лихорадочное вожделение. Мексиканцы обладали почти волшебным искусством смешения различных цветочных запахов, достигая этим путем результатов, которые получаются только от ядов и наркотических напитков. Они особенно любили цветы и часто устраивали праздники цветов, в процессиях участвовали мужчины, женщины и дети, украшенные цветами.

 Джеронимо увидел шестнадцать юношей, входивших в залу через отдаленный портал и приближавшихся к нему.

 Они несли в руках затканные золотом материи, раззолоченную обувь, богато разукрашенное оружие, сосуд, наполненный драгоценными камнями, второй сосуд, полный жемчуга; дивной работы фигурки из агата и серебра; золотой колос, выходивший из широких серебряных листьев. Двое последних юношей поставили около Джеронимо фонтан, из которого била сверкающая струя золота, а по краям его сидели золотые зверьки п птички.

 Джеронимо рассматривал все эти предметы, едва дыша от изумления, а когда старший из юношей заявил, что все это принадлежит чужеземцу, он невольно подумал, что эти драгоценности могли бы обогатить целую испанскую провинцию; но он ничем ни выдал своих мыслей; прижав стиснутые руки к груди, он старался понять, где скрывается опасность. Через минуту, подняв глаза, он увидел двенадцать молодых девушек с черными, как смоль, волосами. Они сидели на корточках на полу, у продольной стены, по три вместе; их руки двигались в быстрой работе; это были три пряхи, три корзинщицы, три работницы, свивавшие венки, и три вязальщицы жемчуга. От времени до времени одна из них поднималась с места и танцевала, обнажая оливкового цвета грудь, а подруги глядели на нее с притворной, но соблазнительной улыбкой. Потом они хором запели чуть слышно неясную мелодию, среди которой пронзительно и страстно выкрикивали имя "Тохруа". Внезапно они замолкли и, плотно прижавшись одна к другой, поползли, как одно двигающееся тело, к его ложу. Они любовно простерли к нему руки, и двенадцать уст раскрылись в чувственном порыве, а одежды, подобно отхлынувшей туманной влаге, скользнули с тел, заблестевших ярким кармином и благоухавших розами. Девушки ворковали, как горлинки, и все теснее прижимались друг к другу; потом начали смеяться легким, коротким смешком, точно от щекотки, и вдруг его коснулись их руки, подобные маленьким мягким зверькам. Он отвернулся от них, закрыл глаза и зарыл лицо в подушки, решившись, чтобы ни случилось, оставаться в этом положении, и так-как кругом стало тихо, то он скоро заснул, а на утро очутился снова в своей собственной спальне. Он чувствовал себя вялым и разбитым, но старался побороть свою слабость, упорно думая о далекой родине по ту сторону океана.

 Следующею ночью он снова проснулся в цветочной зале. Не понимая, как это могло произойти, он решил, что ему подмешивают одуряющие снадобья в пищу или в питье.

 Вчера стены цвели голубыми и белыми цветами; сегодня цветы были темно-красные; из них выглядывали, подобно глазам, зонтикообразные убеллы.

 Джеронимо услышал шум, подобный отдаленному грохоту барабанов; потом раздались чистые звуки тимпанов, потом громкие, ликующие возгласы и смех, за которым последовал протяжный звук флейты, -- и все это в темноте, так как сумеречный свет, озарявший вчера залу, был погашен. Джеронимо ломал голову над тем, как бы защититься от опасности, как вдруг в зале стало светло, и к его ложу подошли пять прелестных девушек, неся в руках огромные изумруды чудной красоты. Первый изумруд изображал улитку, второй -- рог, третий -- рыбу с золотыми глазами; четвертый был вделан в обруч поразительно-художественной работы; пятый, самый красивый, представлял чашечку па золотых ножках. Опустившись на колени, девушки поднесли Джеронимо все пять драгоценностей, прозвенев тонкими, как у цикады, голосами:

 -- Это дарит тебе Тохруа! И это! И это! И это! И это!

 Из-за них выступила женская фигура, окутанная пурпуровым покрывалом.

 -- Тохруа! -- воскликнули девушки.

 Она ответила им чарующим голосом, звучавшим подобно металлу, но на окончаниях слов как бы переходившим в рыдание. ее шею и груди обвивали жемчужные нити, просвечивавшие сквозь тонкую ткань. Приблизившись к Джеронимо, она сказала:

 -- Малинхэ, возьми меня!

 Джеронимо понял, но не ответил и не пошевелился. Она простерла руки, -- и девушки сняли с ее головы вуаль. Джеронимо увидел, что она дивно прекрасна и что ее глаза устремлены на него с печальной мольбой.

 -- Малинхэ, возьми меня! -- повторила она еще и еще, и ее голос звучал все новой и повой музыкой.

 Джеронимо отвернулся бледнея. В это время со всех сторон, снизу и сверху, послышалось тихое пение.

 Джеронимо старался отвлечь свое воображение картинами, которые помогли бы ему обмануть просыпавшиеся в нем желания: думал о возвращении на родину, о своем торжестве, но порабощенная воля тщетно боролась с огнем, зажигавшим кровь. Свет, озарявший комнату, снова почти погас, и Тохруа казалась тенью, и каждое ее медленное движение будило в нем мучительное любопытство; а неясные, загадочные звуки, несшиеся из полутьмы, отнимали у него память, лишали его сознания.

 Утром он проснулся в своем собственном доме, изнеможенный, тревожный, печальный. Лениво тянулся день; никто не навещал его; слуги молча сновали по дому.

 Джеронимо все время чудились устремленные на него глаза Тохруа, и в его груди горело неутолимое страстное желание, к которому примешивался страх.

 Когда наступил вечер, в его комнату вошел высокий, мрачный, седовласый жрец; пристальным, испытующим взглядом посмотрел ему в лицо и сказал:

 -- Запомни, чужеземец: Тохруа должна умереть, если ты пренебрежешь ею!

 С этими словами он удалился, предоставив пораженного Джеронимо его думам.

 В две последующие ночи ничего не случилось, но это не радовало Джеронимо: он понимал, что в этом кроется хитрый расчет, и беспомощно ждал. На третью ночь он проснулся под сводами высокого купола, и первое, на что упали его глаза, была влюбленная пара, которая, крепко обнявшись, казалось, висела на воздухе, где-то в высоте. Купол опирался на колонны и высился среди сада, таинственно и призрачно озаренного голубыми огоньками; в темной зелени сидели молчаливые белые птицы; по дорожкам ползали медно-красные змеи.

 Джеронимо заметил женское плечо, потом лицо, то выглядывавшее, то прятавшееся; потом мелькнули обнаженные тела, сверкнув, подобно факелам. И так продолжалось целые часы. Кровь кипела в жилах Джеронимо; на него нашло какое-то забвение. Он стал желать, чтобы пришла Тохруа. Вокруг его ложа невидимые руки громоздили массы сокровищ; воздух был полон вздохов; из темноты к нему тянулись бесчисленные объятия; мимо него щебеча, подобно ласточкам, проносились танцовщицы, молчаливо отдававшиеся гоняющимся за ними юношам. Непонятность и захватывающая стремительность всего, совершавшегося вокруг Джеронимо, наполняла его душу ужасом. Он крепко смыкал веки, но это не помогало: он чувствовал, он осязал присутствие тел, вдыхал отраву ароматов, слышал шелест одежды, слабый шум шагов.

 Раздались редкие звуки струнных инструментов. Его воображение опередило действительность, он затрепетал от ужаса и страсти -- и открыл глаза.

 Вокруг него теснились голова к голове, плечо к плечу, трепещущие фигуры, казавшиеся от слабого освещения призрачными; вдруг они расступились, и перед ним явилась Тохруа, без одежды, в мраморной наготе.

 Джеронимо поднялся. Казалось, ничто уже не могло помешать ему привлечь к себе прелестное создание, но странно! ее лицо было сурово и печально; оно выражало и искреннее чувство, и гордое сострадание; и изнемогающий Джеронимо понял дилемму неизбежного рока: смерть ему, если он возьмет ее; смерть ей, если он не возьмет ее.

 В последней борьбе с опасностью он собрался с силами, закрыл лицо руками, снова упал на свое ложе и остался неподвижен.

 Когда ночь прошла и он с облегченным сердцем решился открыть глаза, через залу проходила процессия мальчиков и девочек в белых одеждах, с белыми цветами в волосах. Нельзя было ошибиться: это был траурный кортеж; притом все они пели что то, похожее на погребальную песнь, и жалобные голоса выкрикивали:

 -- О, Малинхэ! о, Малинхэ!

 Несчастный Джеронимо почувствовал себя безгранично беспомощным, но его возбуждение обратилось в ледяное оцепенение, когда на следующую ночь к нему в дом принесли труп прекрасной Тохруа. Один из рабов держал в руках блюдо из голубого камня, а на блюде лежало сердце Тохруа и, казалось, еще билось, и свежая кровь блестела на гладком камне. Чуть заметные слезы потекли по щекам Джеронимо, и ему показалось, что все стремления его страстной воли вдруг умерли, разбились; всякая страсть исчезла из его сердца, исчезло и честолюбие, и он почувствовал полное равнодушие ко всему тому, что до сих пор считал достойным желаний и стремлений. Он показался сам себе какой-то вещью, вне жизни и вне смерти.

 Ему стало ясно, что в продолжение всех протекших дней и лет он стремился вперед, как человек совершенно бездушный, и что он ничего от жизни не получил, потому что ничего в жизни не любил. И к каким ухищрениям ни прибегали его соблазнители, они уже ничем не могли достигнуть своей цели, потому что в дело замешалась смерть и потому еще, что все они, и мужчины, и женщины, были так прелестны, что спокойное, чистое расположение заглушало пыл страсти.

 Однажды ночью юноши разбудили Джеронимо и повели его куда-то. И вот он стоит у подножия башни, широкие ступени которой теряются высоко-высоко наверху. Джеронимо стал подниматься по лестнице, и с ним вместе плыла в вышину напоенная ароматами ночь; и когда он осмотрелся новыми, свободными глазами, ему показалось, будто он только что выздоровел после тяжелой болезни; а открывшееся перед ним зрелище окончательно изменило его сердце.

 Но вы должны знать, что такое мексиканская ночь: небо -- во всем великолепии ярких звезд; на горизонте -- пламя вулканов; море чувствуется где-то близко; из темноты выглядывают пальмы и голубоватая зелень кактусов. Светящиеся жучки и мухи жужжат в чаще манговых кустов; из леса доносятся птичьи голоса, хриплое щелканье тукана; а из глубины сельвасов слышатся звуки, жуткие даже для слуха туземца.

 Когда на площадке башни, у одного из храмов, Джеронимо встретились два жреца и в знак того, что он выдержал искус, поклонились ему до земли, -- он твердо решился не предпринимать ничего, что могло бы открыть европейцам существование этой земли.

 Кто мог потребовать у него отчета? На родине должны были предполагать, что его поглотило море, и могли пройти десятки, сотни лет, как он думал прежде, чем другой мореплаватель пристанет к этим берегам. Джеронимо походил на человека, который был вынужден жениться на нелюбимой женщине и внезапно открыл в ней душевные и физические достоинства, побуждающие его искать уединения вдвоем с нею, чтобы ревниво скрыть от посторонних глаз свое неожиданное счастье.

 Он пламенно, с неизведанным до сих пор чувством, полюбил эту цветущую землю, это синее, как индиго, небо; полюбил горы, словно высеченные из желтого мрамора, и непроходимые, девственные леса, и исполинские тростники, достигающие сорока футов в вышину, и лианы, тянущиеся от дерева к дереву. Неиспорченность туземцев казалась ему особенно трогательной, когда он сравнивал ее с порочностью своих соотечественников; грациозную поступь мексиканцев, их приветливость, все их наклонности -- от самых низменных до самых возвышенных -- с гордой угрюмостью и тяжеловесной расчетливостью, которые он привык встречать на своей родине. Он припоминал все несправедливости, которые ему с ранней юности приходилось переносить при столкновении с людьми, захваченными сетями зависти, бессилия и ненависти, и не понимал, как мог желать вернуться в тот мир, где скучная обыденность жизни и природы порождали неодухотворённые создания, осужденные на жалкое прозябание.

 Кацик и знатные мексиканцы, уже не сомневаясь более в божественности чужеземца, осыпали его подарками, и Джеронимо, с своей стороны, благодаря остроумным советам и разнообразным наставлениям, которые он давал им, мог оставаться на высоте того призвания, которое судьба навязала ему.

 Так проходили месяцы и годы, и почти все воспоминания о родной земле изгладились из памяти Джеронимо, когда однажды в стране распространился слух, что где-то далеко пристали к берегу чужеземные суда, и какие-то люди, вооруженные оружием, изрыгавшим пламя, сидя на страшных чудовищах, направляются к столице государства. Джеронимо испугался, и сердце его наполнилось глубокою печалью. Он стал умолять кацика организовать войско и сразиться с пришельцами.

 -- Благодарю тебя за совет, Малинхэ, -- сказал князь, -- но объясни же нам, кто эти люди; может быть, они -- твои братья, то есть, сыны солнца? И что это за звери, с которыми они как будто срослись?

 Лошади были совершенно неизвестны мексиканцам, поэтому всадники возбуждали в них особенный ужас. Джеронимо успокоил их, насколько мог, но для него было ясно, что все эти ласковые, милые, робкие и суеверные дети обречены на погибель, потому что до сих пор жили в скрытом убежище, похожем на рай первых людей.

 Через неделю Джеронимо с войском кацика прошел через перевал, отделявший их от долины, в которой расположились лагерем испанцы. Между тем предводитель небольшого испанского отряда, дон Фернандо Кортец, узнал от мексиканцев-союзников о пребывании своего соотечественника у кацика, но не мог заключить из доставленных ему сведений, считается ли он там гостем или пленником. Он отправил к князю послов с предложением. Тогда Джеронимо посоветовал своим друзьям отпустить его, обещая предать испанцев в их руки. Когда он прибыл в испанский лагерь, его проводили к палатке Кортеца, который сам вышел к нему. Это был сильный человек с белокурыми волосами и бородой и с глазами, взгляда которых не выдерживали ничьи глаза. Джеронимо был потрясен свиданием со своими соотечественниками, а стоявшая перед ним гордая и заносчивая фигура лишила его мужества, и он, сам не зная, что с ним, вдруг нагнулся и приветствовал своего земляка так же, как сопровождавшие его туземцы, то есть дотронулся рукой до земли и до своего лба. Потом он отвернулся и заплакал. Кортец ласково обнял его; многие из рыцарей разговорились с ним по-товарищески, но они, конечно, не могли знать, о чем болела его душа: против разлада, явившегося теперь в его сердце, не могло быть исцеления.

 Так как он совсем почти позабыл родной язык, то сначала, рассказывая о своих приключениях, объяснялся с большим трудом. Чтобы не возбудить зависти, он раздарил своим новым друзьям большую часть принесенных с собой драгоценностей, но этим только пробудил в них алчность, и Кортец в душе решил, что "где раздаривают финики, там и пальмы не далеко". Поэтому он благосклонно выслушал Джеронимо и пошел со своим отрядом в горы. Но так как он прежде всего был мастером на хитрые слова и лукавые речи, то обдумывая, как уничтожить войско кацика, заграждавшее ему путь к столице, он в то же время, под видом доброжелательства к молодому князю, сумел уговорить Джеронимо привести кацика в испанский лагерь, под условием его полной неприкосновенности и почетного приема. Джеронимо поддался обману. Он тешил себя надеждой, что Кортец, увидев превосходство неприятельских сил, послушается внушений разума и вернется обратно, а сам он будет избавлен от горя быть виновником кровавой резни. Он отправился к мексиканцам, предложил остаться заложником и убедил колебавшегося князя в безопасности и полезности предложенного шага. Но едва кацик очутился в испанском лагере, как обнаружился явный обман; его палатку окружили стражей, и никто не смел видеться с ним, кроме Кортеца и Джеронимо, который должен был служить при переговорах переводчиком. Глубоко пораженный Джеронимо решительно не мог поверить такому злому коварству: притом Кортец продолжал уверять его, что его поступок есть только устрашающая мера, чтобы держать варваров в повиновении. Мексиканцы действительно ничего не смели предпринять, пока их властелин находился в руках испанцев.

 Однажды, поздно вечером, Джеронимо пробрался в палатку князя, которого любил, как брата. Молодой кацик сидел на земле; он уже два дня ничего не ел и не говорил ни слова. Когда Джеронимо попытался ободрить его, он только горестно посмотрел на него глазами серны, чующей приближение зимы.

 -- Уговори же твоего повелителя возвратить мне свободу, Малинхэ, -- сказал он наконец, -- за это я отдам ему все сокровища моего дворца.

 Несмотря на поздний час, Джеронимо пошел к начальнику, которого, к своему крайнему изумлению, нашел в латах и вполне готовым к бою. Передав ему слова пленника, он стал умолять Кортеца отпустить князя.

 -- Такая просьба с вашей стороны -- измена вашему отечеству, дон Агвилар, -- сурово ответил Кортец, и пораженный Джеронимо замолчал. Изменил одним, изменил другим, -- нет выхода! Значит, он погиб, он проклят. Он снова вернулся в палатку кацика и упал перед ним ниц. Несчастный князь понял.

 -- Ну, что ж, Малинхэ, -- кротко и печально сказал он, -- я ведь только человек! Чего же вы, божественные, можете требовать от нас, обыкновенных людей?

 В эту минуту раздались звуки испанской боевой трубы. Джеронимо бросился из палатки; рыцари уже мчались к лагерю ацтеков. Не приготовленные к ночному нападению, приведенные в ужас топотом и ржанием коней, мексиканцы обратились в беспорядочное бегство; преследователи избивали их тысячами. Когда Джеронимо достиг места побоища, -- все уже было кончено, и победители подбирали золото и драгоценности, какие только могли захватить. Земля была пропитана кровью, трупы лежали грудами. В страстном порыве отчаяния Джеронимо проклял себя и всю свою жизнь.

 Вернувшись в испанский лагерь и войдя в шатер пленного князя, он нашел его мертвым, распростертым на ковре; его сердце было пронзено длинным кинжалом. Кортец притворился страшно разгневанным, когда узнал о злодеянии, но Джеронимо понял его лицемерие и, весь дрожа от горя, посмотрел на него такими глазами, что даже этот бессовестный человек переменился в лице. С этого дня он стал остерегаться Джеронимо и охотно удалил бы его от себя.

 В это время Джеронимо узнал, что Кортец лелеял план послать на запад разведчиков, которые, по возможности незаметно и тайно, исследовали бы страну и нашли бы берег другого океана, о котором ходили смутные слухи. Джеронимо предложил взять на себя выполнение этой трудной задачи; Кортец с радостью принял его предложение и дал ему в помощь трех наемников из своего отряда. Накануне отъезда Джеронимо роздал товарищам последние остававшиеся у него драгоценности, а некоему дону Педро де Альварец, отличавшемуся благородством истинного рыцаря, вручил драгоценный камень, стоивший больше двадцати тысяч песет, и сказал: -- Когда вернетесь в Испанию, отдайте это сокровище графу Калиньос из Кордовы и скажите ему, что тот, кого он отличил среди других, не остался неблагодарным. Скажите ему, что я не изменник, как думает ваш предводитель; что я -- первый испанец, ступивший на эту землю, но что я отказался от славы, венчающей обыкновенно такие дела. Да, отказался, потому что презираю славу, которая есть не что иное, как призрак, мучащий сердца, и не имеющий жалости!

 Его послание не достигло своего назначения: дон Альварец погиб в бою, а граф Калиньос давно лежал в могиле.

 Между тем, Джеронимо со своими спутниками неутомимо двигался на запад, переходя ручьи, реки и горы. Они путешествовали только ночью, а днем спали в каких-нибудь мало доступных местах. Джеронимо всегда молчал; за эту молчаливость и за то, что он не поддавался ни на их грубые шутки, ни на их ложь и хвастовство, солдаты скоро возненавидели его; он, с своей стороны, глубоко презирал их и стремился быть от них, как можно дальше. Их лица, слова, жесты -- возбуждали в нем отвращение. Их бесчувственность, их полная слепота по отношению к волшебной стране, по которой они проезжали, омрачали его душу. Когда после многих недель пути они наконец достигли нового безграничного моря, Джеронимо принял странное решение, которое и выполнил с большой предусмотрительностью. Под вечер, когда его спутники еще спали, он тихонько встал, спустился на берег, где лежало рыбачье селение, отвязал одну лодку, положил в нее мешок фиников и тыкву, наполненную пресной водой, и отчалил от берега, с силой рассекая веслами ценящуюся воду.

 Проснувшись, испанцы увидели, что Джеронимо нет, но, пока они этому удивлялись, один из них заметил лодку, которая успела отойти не более, как на милю, и качалась на волнах, окрашенных пурпуром заката.

 Испанцы поспешили к берегу и начали кричать, что было мочи: -- Джеронимо! Джеронимо!

 Он не слышал и не отвечал. Скоро стемнело, и солдаты, сердитые и недоумевающие, спрашивали друг у друга:

 -- Что же это значит? Куда он поплыл?..

 Да, куда он плыл? К новым, еще не открытым землям? к какому-нибудь счастливому острову? Или без всякой цели стремился в ночной мрак, стремился погрузиться в Неведомое? Он плыл на запад, вслед за уходящим солнцем, один средь пустынного океана.

 Долго ли он плыл и далеко ли уехал, про это не знает никто...