С каждой горной вершины можно было видеть семь озер, из которых одни покоились среди мрачных лесов и скал, другие сверкали среди приветливых холмов, по которым вверх и вниз вились дороги; твердые, белые шоссе перерезывали и окружали широко раскинувшиеся деревни, бежали вдоль шумливых ручьев, терялись среди лугов, ныряли под мостами, теснились, извиваясь, к нависшим над ними горам. Рядом с садами тянулись пустоши, развалины. На севере высились голые гранитные великаны, на юге виднелся обширный глетчер. Картина была настолько же величественна в целом, насколько гармонична в подробностях.

 Вилла Ламберга лежала далеко от глетчера, прямо против него, отделенная от него простором всей долины, обширным плоскогорьем и находившимся за ним ущельем.

 На чистом небе стоял месяц, через открытия окна виллы слышались горячо спорившие голоса, нарушавшие тишину- ночи; призрачные ночные тени окутывали окрестность.

 Ужин кончился, но Борзати, Каэтан и Ламберг еще сидели за столом; Хадвигер, явно взволнованный, ходил по комнате. Он сердился на своих друзей, что они могли быть так хладнокровны: ведь сегодня -- день, назначенный Франциской для их общего свидания. Она не приехала, и не было основания надеяться, что она еще может приехать теперь, когда ночь уже наступила.

 -- Бог весть, где она теперь, -- горестно думал Хадвигер, -- Бог весть, жива ли она.

 Он стал придумывать, как бы свести разговор на то, что болезненно мучило его. Ведь он целый год жил только ожиданием этого дня, а слово Франциски казалось ему таким непреложным, что он ни на минуту не усомнился в нем. Но вот уже вечер, а день прошел так же, как все остальные дни.

 -- Почему они не говорят о ней? -- думал Хадвигер, -- что это? притворство или холодность? То, что они называют выдержкой, пли сердечная пустота, которая так часто отдаляет меня от них?

 Он остановился перед золотым зеркалом, которое за последние недели временно принадлежало Ламбергу, и с тупой рассеянностью смотрел на это чудо древних времен. Оно представляло правильно-круглый диск из чеканного золота; женская фигура, стоявшая на черепах дивной работы и изображавшая какую-то богиню, держала его в высоко поднятых руках. На задней стороне диска был изображен юноша, по-видимому, Нарцис, сидящий на обломке утеса; в правой руке он держал два длинных посоха, а сам, склонясь над водою, едва обозначенною на металле легкими штрихами, смотрел на свое отражение. На раме было выгравировано греческими буквами имя Лиэны, -- вероятно, гетеры, первой обладательницы зеркала.

 Каэтан подошел к Хадвигеру и весело похлопал его по плечу.

 -- Эта женская фигура просто неподражаема: -- сказал он, -- в ней действительно видно напряжение: каждый мускул в ее теле работает. Не правда ли, Генрих? При этом, в ее движениях чувствуется легкость, как у человека, поддерживающего предмет, обладание которым удваивает его силы.

 -- Форма необыкновенно благородна, -- подтвердил Ламберг, -- а чтобы понять, как древние умели отделывать подобные предметы, стоит только взглянуть на эту черепаху. Какое изящество! Все природные черты соблюдены, и все-таки прежде всего в глаза бросается, что это -- постамент.

 -- Причем сразу видно, что тяжесть предмета нисколько не обременительна для такого панциря, -- прибавил Каэтан.

 -- Мне иногда кажется, -- заметил Борзати, -- что лицо Афродиты выделяется из всей массы более тусклым блеском.

 Ламберт также замечал это.

 -- Только яе знаю, насколько виновато в этом время, -- прибавил он, -- известно лишь, что скульптор Силанион, работая над статуей Иокасты, примешал к красной меди серебро, чтобы придать лицу статуи бледность смерти; а Аристонид прибавил в металлическую массу -- железа, характеристический ржавый оттенок которого очень подошел для выражения ярости в лице Атаната [Историк из Сиракуз. V в. до P. X.].

 А здесь -- не похоже ли, словно на лицо Венеры падает сияние воображаемого месяца?

 Хадвигер, мало интересовавшийся этим разговором, взглянул на часы. Ламберг поймал этот взгляд и улыбнулся.

 -- Чему вы улыбаетесь? -- нахмурясь, спросил Хадвигер.

 -- Не могу не смеяться, когда вижу признаки нетерпения, -- искренне ответил Ламберг.

 -- А вы не чувствуете нетерпения? Ничего не ждете? -- Ламберг покачал головой. -- Как! И вы ничего не ждете? -- застенчиво обратился Хадвигер к остальным товарищам.

 -- Я еще тогда счел желание Франциски простым капризом, -- признался Каэтан.

 -- Так зачем же вы приехали? -- почти грубо спросил Хадвигер.

 -- Во-первых потому, что всегда с удовольствием бываю здесь, во-вторых -- потому, что данное слово принуждало меня серьезно отнестись к капризу.

 -- И вы -- также, Рудольф?

 -- Я никогда не верю ни в какие заранее предначертанные планы, -- ответил Борзати, -- и скептически отношусь к уговорам, потому -- что они связывают и исполняются обыкновенно только одной стороной.

 Каэтан заговорил о Рикардо Трейдере. Он часто встречался с прославленным чужеземцем в обществе и хвалил его, как человека высшего круга, который, несмотря пи на что. всегда и везде уверен в себе п в своей власти над людьми и, преклоняются ли перед ним, избегают ли его, -- но в нем так много чего-то ярко-демонического, что нельзя не поддаваться его влиянию.

 Борзати объявил, что это галиматья; опыт научил его, что так называемые демонические натуры на деле оказываются всегда лишь бессовестными комедиантами. Но Каэтан продолжал не смущаясь развивать свою мысль и сказал, что не понимает общего отношения к последней связи Франциски, тем более что брак со старым Армаиш первом мог привести к печальным результатам.

 -- Но до сих пор она никогда не унижалась до потери собственного достоинства! -- воскликнул Хадвигер.

 -- Да и в этом случае нет ничего подобного, -- серьезно и уверенно возразил Каэтан, -- женщины, подобные Франциске, подчиняются безошибочному инстинкту и, если избирают путь, ведущий их к погибели, то даже и в этом случае следуют воле рока более, чем можно предполагать. Да, она никогда не унижала себя, это правда, -- кто жертвует собою, тот не может этим унизиться; притом, существует верность чувству, стоящая выше верности лицу.

 Пробило одиннадцать часов, и друзья, жившие в отеле, простились с хозяином виллы. Ламберт еще долго стоял на балконе, прислушиваясь к их голосам, замиравшим в ночной тиши. Далеко внизу, на шоссе, слышался стук экипажа. Георг Винценц сошел с балкона и пощупал траву; она была совсем сухая, и он решил про себя, что завтра будет дурная погода. Он поднялся в верхний этаж дома, отворил дверь в темную комнатку и позвал: -- Квэкола!

 Это имя дал он своей обезьяне. Она ответила ему радостным криком. Он отворил клетку, и Квэкола выбежала вслед на ним из комнаты; они спустились с лестницы и вошли в освещенную столовую.

 Обезьяна уселась, жадно посматривая на вазу с фруктами, стоявшую на столе. Ламберг утвердительно кивнул головой -- обезьяна схватила сливу и начала есть.

 Между тем стук колес послышался ближе. Ламберг прислушался, потом бросился к окну -- как раз в ту минуту, как перед подъездом остановилась карета и из нее выглянуло бледное лицо Франциски. Георг Винценц поздоровался с нею в безмолвном изумлении, велел слуге взять ее вещи и ввел ее в дом.

 -- Ты пунктуальна, как полуночный призрак, -- сказал он, улыбаясь и стараясь угадать по ее лицу, расположена ли она разговаривать в шутливом тоне.

 Она ответила, что является полуночной гостьей по вине железной дороги.

 -- Почему ты не предупредила меня? -- спросил он и, заметив ее удивление, прибавил: -- я встретил бы тебя на станции.

 На ней было темное платье; она говорила не так громко, как прежде; рука, которую она, здороваясь, протянула ему, стала тоньше, холоднее; губы, казалось, устали напрасно повторять все одни и те же слова; сероватые тени лежали под неестественно горевшими глазами.

 Ламберг все внимательнее присматривался к ней, но она избегала его взгляда. Она спросила, может ли провести у него несколько дней, и, когда он с жаром ответил: "Конечно!" -- она обеими руками схватила его правую руку и умоляющим голосом прошептала:

 -- Только не спрашивай меня ни о чем! Не спрашивай!

 Он и сам видел, как важно не расспрашивать ее теперь. Это не была уже прежняя Франциска, задорная, блестящая Франциска, жаждущая жизни; это была тень, это было существо больное, слабое, из последних сил старающееся удержаться на ногах. Ей был необходим, покой. А как она упала на кушетку, схватилась за голову и зарыдала? Прежняя Франциска не стада бы так рыдать; и не слезами, а смехом принудила бы она Квэколу искать спасения в углу комнаты.

 Ламберг ходил вокруг нее и думал: за этим горем кроется какая-то мрачная действительность. Но он не бросил на нее ни одного вопрошающего взгляда.

 -- Настанет час и сердце ее разорвется, если она не перестанет молчать, -- говорил он себе. Осторожной лаской ему удалось успокоить ее.

 Они долго сидели вместе. Запах сена, доносившийся с лугов, ароматы смолы из ближнего леса, громкое журчанье Трауна, -- все благоприятствовало тому, чтобы она опомнилась, пришла в себя, собралась с духом; она походила на человека, очнувшегося после тяжелых сновидений.

 Ламберг сообщил ей, что остальные друзья также здесь и что они провели у него вечер. Франциска взяла в руки золотое зеркало и рассеянно разглядывала матовую поверхность диска. Внезапно лицо ее приняло испуганное выражение, и она смущенно прошептала:

 -- Они не будут расспрашивать меня?

 Ламберг, отошедший к открытому окну, ответил, не оборачиваясь: -- нет, Франци, не будут.

 Франциска вздохнула и опустила голову, и так оставались они несколько мгновений: женщина -- с золотым зеркалом в руках; молодой человек -- глядя на луну, и между ними -- напряженно наблюдающая обезьяна.

 На следующее утро Ламберг отправился к своим друзьям, чтобы известить их о приезде Франциски и, со свойственной ему деликатностью и в то же время определенностью, сообщить им то, что считал необходимым выяснить. Было решено, что друзья придут на виллу только вечером, чтобы в течение дня Франциска могла хорошенько отдохнуть; что с нею встретятся, как будто ничего не случилось, и будут разговаривать без навязчивого любопытства, -- разумелось само собою и было вполне предоставлено усмотрению и такту каждого из друзей в отдельности.

 Днем тучи заволокли небо и, когда с наступлением темноты три друга явились к Ламберту, уже давно лил дождь.

 Франциска играла в мяч с Квэколой, относившейся к игре с большой серьезностью; как только мяч падал на пол, она яростно скрежетала зубами и смотрела на своего партнера с укоризненным изумлением.

 " -- Мы с нею подружились, -- сказала Франциска, пока Ламберт уводил своего шимпанзе, -- Квэкола -- мой последний обожатель.

 За ужином только один Хадвигер не сумел сохранить желательное настроение. Он молча смотрел на это поникшее существо, жертву неведомого рока, так что, в конце концов, Франциска, тронутая и смущенная, улыбнулась и протянула ему руку; но вслед затем тотчас же вмешалась в оживленный разговор остальных друзей и заговорила о Париже, Марселе, Риме -- таким тоном, точно была там одна. Когда встали из- за стола, она легла на оттоманку и до самого горла укрылась темной шалью.

 Молодые люди уселись полукругом вокруг нее, и Борзати, видя, что Франциска ве отрывает глаз от золотого зеркала, стал шутя придираться к ней, уверяя, что еще немного,--и из-за подарка начнутся раздоры. Ламберг, остроумный, как Фигаро, подхватил эту тему и принялся описывать колко снисходительные дипломатические маневры Каэтана, раздраженное нетерпение. Рудольфа, слишком часто срывавшее с него маску сдержанности, и черную зависть и капризы Хадвигера.

 -- Георг подражает тем ворам, которые кричат: "держи вора!" а сами в это время спасаются, -- со смехом заметил Каэтан, -- а кто из нас больше всех влюблен в это зеркало, дорогой мой? Вообще я всегда думал, что таскать такой ценный предмет из дома в дом -- чистое ребячество, -- прибавил он, -- каждая хозяйка скажет вам, что ее мебель портится от частой перевозки; мне кажется, что и это чудное создание искусства страдает от постоянных перемещений. -- хотя бы в смысле духовном, если позволите так выразиться. Ведь это похоже на бриллиантовый перстень, сверкающий на руке то одного, то другого.

 -- Так предоставим вопрос судьбе, -- неловко вмешался Хадвигер; эти слова были встречены негодованием со стороны Ламберга и презрительным молчанием остальных.

 -- Вы надеетесь, без всякой замути с своей стороны, получить в полное владение эту вещь? -- с уничтожающей насмешкой спросил Георг.

 -- Но ведь мои шансы не больше ваших, -- возразил пораженный Хадвигер, -- и что значит: без всякой заслуги? Разве золотое зеркало -- премия за какие-нибудь труды? Не можем же мы состязаться друг с другом!

 -- Вы это из скромности говорите, или из гордости? Из самомнения или самоунижения? -- смеясь осведомился Борзати.

 -- А что думает об этом наша очаровательная Франциска? -- спросил Каэтан.

 -- Как истая женщина, она должна бы применять здесь правило: кто больше всех меня любит, тому и достанете я зеркало, -- возразил Борзати.

 -- Сыграть роль короля Лира в юбке, -- тихо сказала Франциска, -- причем Корделия окажется наиболее пострадавшей. Если вы, дорогие друзья мои, действительно намерены поссорить си, то приходится верить, что этот подарок был с моей стороны большой глупостью. Впрочем, я ведь знаю вас: вы похожи на тех адвокатов, которые на суде смертельно оскорбляют друг друга, а потом мирно отправляются вместе завтракать. Мне хотелось бы сделать вам одно предложение, -- можно? Ну так вот что: все вы много пережили и видели, обо многом слышали; когда мы сходились вместе поболтать, вы всегда умели рассказать что-нибудь замечательное и интересное; ну, так начните рассказывать! рассказывайте разные истории! Нам предстоит еще по крайней мере восемь или десять вечеров, -- ведь столько времени вы, надеюсь, пробудете здесь? Чей рассказ будет самым лучшим или самым удивительным, дли наиболее проникнутым человеческими чувствами; чей рассказ заставит нас почувствовать, что ничто не могло бы сильнее растрогать нас, -- тот и получит золотое зеркало. Кто знает, может быть, меня больше всех любит тот, кто расскажет лучшую историю... И может быть, -- кто знает... -- может быть, кто-нибудь расскажет такую историю, которая и меня заставит рассказать...

 Она замолчала и с судорожно дергающимся лицом стала смотреть в потолок.

 Все молчали.

 -- По-моему, это будет чудесно, -- торопливо продолжала Франциска, точно желая заглушить только-что сказанные ею слова, -- чей-то голос все говорит и говорит: о мире, о людях, о предметах, которых давно уже нет; я лежу и слушаю; а вы чаруете меня завлекательными историями и радуетесь этому, и перебиваете друг друга... Не заставляйте же просить себя, скажите -- да и начинайте!

 Снова наступило молчание.

 -- Я нахожу это средство совершенно невозможным, -- проворчал наконец Хадвигер с видом человека, от которого требуют чего-то невероятного.

 -- Оно не невозможно, но несколько сомнительно, -- возразил Борзати, -- разве каждый не будет при этом думать о зеркале?

 -- Кто будет думать о зеркале, тому не о чем будет рассказывать, -- сказал Ламберт и прибавил с ударением: -- В этом случае о зеркале думать нельзя!

 -- Браво, Георг! -- воскликнул Каэтан, -- вам, я вижу, уж не терпится; перед вашими глазами уже встают картины из диковинных историй. Да, не думать о зеркале. Только в таком случае не уподобимся мы тем театральным зрителям, которых неясно сознанное впечатление побуждает отделываться пустыми аплодисментами. Я не вижу никаких затруднений, никаких препятствий к исполнению желания Франциски. Мало ли, что может возбудить наше соревнование: ведь слово -- так соблазнительно!