Трое молодых людей познакомились на балу в артистическом кружке с семнадцатилетней девушкой. Ее звали Франциской, она была очаровательна, любила жизнь и изучала драматическое искусство. Свою бедность она переносила легко, как нечто переходящее, и настроение, в котором она постоянно находилась, скорее всего можно было сравнить с добрым утренним настроением сильного и отважного горца, поднимающегося на выси гор.

 Что касается молодых людей, то они принадлежали к богатым и уважаемым семьям и находились в том возрасте (от 23-28 лет), который еще соответствует чувству дружбы.

 Рудольф Борзати был доктор. Он был среднего роста, довольно толст, но очень изящен. Борода и волосы были у него светлые, как турецкий табак; характер миролюбивый; он был молчалив и отличался замечательно приветливым обращением. Его больные приносили ему весьма умеренный доход; он сам являлся самым постоянным своим пациентом, так как с меланхолическим вниманием наблюдал зарождение, развитие и смену всевозможных болезней на своем собственном организме.

 Георг Винценц Ламберг был стройный брюнет с страстным выражением лица и оттенком какого-то царственного величия в манерах, какой-то быстрой и твердой решимости самодержавного властителя. Это был археолог -- без занятий, ученый без определенного направления; чудак -- с сильными страстями, ко всему и ко всем относящийся тиранически.

 Каэтан фон-Прехтль стоял ближе к действительной жизни, чем его друзья, поэтому он первый снискал благосклонность Франциски. Он начинал дипломатическую карьеру и был честолюбив. В его равнодушных, хотя блестящих, глазах светилась твердая уверенность стрелка, видящего и сознающего далекую цель. Светский опыт соединялся в нем с мечтательностью, политик -- с романтиком, так что в нем с одинаковым основанием можно было предположить и поэта, и будущего государственного деятеля.

 Ему удалось возбудить в директоре одного из первых театров участие к Франциске. Ее дебют оказался для нее настоящим триумфом. Поэзия ее улыбки, ее движений, ее манера держаться -- придали посредственной комедии глубокий смысл, к даже все те, которые, мало обращая внимание на талант, восхищались преимущественно красотой, не могли не признать, что в этом случае столько же влияния оказывало личное очарование, сколько гениальность.

 Чувства Борзати оказались затронутыми глубже, чем он хотел в этом признаться своему более юному другу, но вечно жаждавшее перемен сердце Каэтана уже пылало любовью к другой, и поэтому после того, как приятели откровенно объяснились, Борзати удалось снискать расположение Франциски. Гордясь ею, он возвышал ее; поклоняясь ей, он поощрял ее. В их связи было много нежности и добрых товарищеских чувств, но это не могло ни утолить, ни уменьшить жажды жизни, кипевшей в молодой девушке. Ей постоянно казалось, что она многое проглядела -- что она все проглядела; и чем более созревала в ней женщина, тем сильнее чувствовала она страстную потребность -- последовать призыву своих неясных, бесформенных, но пламенных мечтаний.

 Каждую неделю, в определенный день, Каэтан и Георг Винценц проводили вечор у Франциски и Борзати, болтая до глубокой ночи за вкусным ужином и прекрасными винами. Однажды Борзати привел на такое пиршество нового знакомого, молодого человека с угловатыми манерами, очень мало, по-видимому, занимавшегося своею внешностью. Он был инженер и звали его Генрих Хадвигер.

 Позднее, когда удивленные товарищи захотели узнать, для чего Борзати пригласил его, их друг объявил им, что высоко ценит его и что их высокомерная сдержанность только выставила его гостя в еще более выгодном свете.

 Несмотря на свою молодость и массу препятствий, Хадвигер успел уже получить постройку одной из новых горных железных дорог на юге, а его смелый проект возбудил удивление знатоков дела. Родом из убогой вестфальской деревушки, он всем, чего достиг, обязан был своему громадному трудолюбию и беспримерной силе воли. Начав с весьма плохо оплачиваемой службы на английском машинном заводе, он затем добровольно принял участие в одной довольно щекотливой миссии и был послан в Египет и Бразилию -- вводить незнакомые там паровые плуги, что удалось лишь после громадных затруднений. Постройка моста в штате Иллинойс создала ему известность, и он сразу занял место среди выдающихся людей своей специальности. Это было все что о нем знали, но в его прошлом несомненно было нечто, чего он никому не рассказывал и что тяготило его: это выдавали его глаза и его молчаливость.

 Скоро настало время, когда Хадвигера не только привыкли терпеть в кружке троих друзей, но даже подружились с ним. Он все еще иногда стеснялся: человек, долго боровшийся из-за куска хлеба, не может избавиться от ран душевных, и в кругу беззаботных людей старые рубцы раскрываются и вновь сочатся кровью. Его изменчивое настроение заставляло подозревать в нем неудовлетворенную душу; быстрые вспышки злобы заставляли с большой осторожностью относиться к его суждениям. Подобно большинству выскочек, он был очень наивен н самодоволен и мог до такой степени хвастаться, что слушатели, при всем уважении к нему, помирали со смеха.

 Франциска также находила его забавным, но его поклонение, постепенно возраставшее, становилось ей все приятнее и приятнее. По ее мнению, он не принадлежал к числу тех людей, которых любят; за его привязанность она платила ему доверием.

 Когда ему пришлось уехать на постройку дороги, Франциска начала с ним переписываться. Каэтан в это время находился при посольстве в Вашингтоне; Ламберг, незадолго перед тем схоронивший отца, уехал на несколько месяцев путешествовать.

 Между тем связь Франциски с Борзати прекратилась сама собой, без бурь и катастроф, подобно тому, как кончается прекрасная прогулка: и хотя молодая девушка, по возвращении своих друзей, продолжала принимать участие в их еженедельных свиданиях, -- но была, в сущности, далека от них.

 Иногда какое-нибудь слово, восклицание жалоба -- указывали на что-то в ее жизни, что угнетало ее, от чего она изнемогала; но в общем она сохранила свою обычную веселость и подвижность. Она была прекрасна; она стала прекрасна, что говорит гораздо больше; в глазах ее светилась душа; каждый жест, каждый шаг дышал зрелостью и сознательностью. Тщеславие проглядывало в ней только в мелочах; вообще же она поражала спокойной сдержанностью, достоинством, врожденным благородством. Это была одна из тех женщин, при взгляде на которых у мужчины замирает сердце. В ней было что-то стихийно-безыскусственное вместе с блеском и трогательной обособленностью великого артистического произведения. Жизнь с ее переживаниями очистила и возвысила ее настолько же, насколько другие люди унижали и оскверняли ее самоё. Несмотря на это, она неудержимо отдавалась жизни; предназначенная для наслаждения, она тем более упивалась им, чем ближе сталкивалась с жадными вожделениями.

 Она вращалась в большом свете, словно родилась в нем. Внешняя сторона ее существования ни для кого не представляла тайны; о ней говорили и в салонах, и в ресторанах; но что ее занимало, увлекало, восхищало, -- это оставалось загадкой для ее друзей, особенно -- для Борзати и Хадвигера. И то, что было известно из ее жизни, и то, что было скрыто, -- одинаково возбуждало их опасения, особенно потому, что ее здоровье заметно пошатнулось.

 Однажды Хадвигер попытался образумить ее, но она принялась уверять его, что и сама не знает, что именно подстрекает ее; может быть, -- мысль о смерти, так как малейший намек на конец заставляет ее с еще большею страстью бросаться в водоворот жизни. Она рассказала, что за несколько лет перед тем ей случилось танцевать на крестьянской свадьбе. На другом конце деревни внезапно вспыхнул пожар; мужчины и женщины бросились бежать, а она, бросив скрипачу золотую монету, чтобы он продолжал играть, все кружилась со своим кавалером, пока пламя не начало лизать окна. Все это она рассказывала, примеряя шляпку, и Хадвигер ушел от нее, потому что она так легко отнеслась к его словам: точно это была пустая болтовня между двумя танцами. Но она вернула его и, как брату, открыла ему свое сердце, с невольной жестокостью заставив страдать его молчаливую сочувствующую душу.

 В один вечер она играла Марианну в гетевских "Сестрах". Ламберг был в театре, и ему показалось, что все те слова, которые ей пришлось говорить со сцены, Франциска обращает к нему одному. ее прелестная фигура носила отпечаток какой-то странной усталости и уныния.

 Ламберг рассердился и по окончании представления отправился ждать Франциску у подъезда, чтобы хорошенько отчитать ее, но ее виноватая улыбка сказала ему, что это не нужно. В ней был что-то печальное, что-то похожее на зимнюю розу, которая не выносит открытого окна.

 Ламберг увел Франциску к себе, позаботился об ужине. Его неожиданная ласка тронула ее.

 Стояла чудная летняя ночь. Они гуляли по саду, болтая и философствуя, и в конце концов, она рассказала ему, что князь Арманшперг, миллиардер, владелец майората, имений Гюндерау, Вейльбург и замка Гамминг -- просил ее руки. Его близкие, приведенные в отчаяние его решением, делают все возможное, чтобы воспрепятствовать его намерению, и их интриги причиняют ей совершенно не заслуженные страдания.

 Ламберг объявил, что знает князя в лицо, так-как одно из княжеских имений лежит по соседству с его дачей в горах. Князю должно быть лет шестьдесят, но по мнению Ламберга, он мог постоять за себя в этой семейной революции.

 Но... все было забыто. Ради любви все еще раз было забыто; не отягощенная грехом душа стремилась к богу любви, -- хотя это были краткие часы. Пусть он сочтет их; пусть, когда забрезжит утро, -- скроет свое радостное лицо и ниспошлет сон на тех, что служили ему, а когда взойдет равнодушное солнце, -- его печаль будет тем глубже, чем слаще были ниспосланные им радости.

 -- Бог знает, люблю ли я тебя, -- сказала Франциска, -- может быть, мне просто хотелось убедиться, что у тебя есть сердце, как у других людей.

 -- Да разве можно узнать это наверное? -- возразил Ламберт своим обычным тоном, устранявшим близость; но она возразила:

 -- Дыхание жизни и горячая кровь что-нибудь да значат, раз их уже почувствовал. Не прикрывайся своей холодностью: ты вовсе не так тверд, как хочешь казаться!

 Скоро после того среди высшего общества появился откуда-то некий Рикардо Тройер, которого одни принимали за датчанина, другие за итальянца. Его широкий образ жизни не оставлял никаких сомнений в его богатстве; он славился привлекательностью обращения, и легкий физический недостаток в его фигуре не портил приятного впечатления, которое он производил на окружающих: подобно лорду Байрону, он хромал и, подобно лорду Байрону, был прекрасным пловцом, ездоком и фехтовальщиком. Тем, для кого ссылки на прославленного романтического гения являлись пустым звуком, -- ставилось на вид, что и по современной оценке Рикардо Тройер удовлетворяет решительно всем требованиям, так-как нажил свое огромное состояние разработкой рудников и крупными биржевыми спекуляциями. Легенды о расторгнутых браках, о соблазненных жертвах также быстро распространились в обществе. Рассказывали о самоубийствах молодых женщин и девушек, утонувших, отравившихся, выбросившихся из окна или удушивших себя газом, и высший слой общества, подозрительно косящийся на прошлогодний фрак своего брата соотечественника, -- был совершенно ослеплен одеждами самого новейшего покроя, облекавшими этого иностранца, несравненного мага и волшебника. Никакие слухи о рискованных денежных сделках или вексельных операциях не могли поколебать его славы.

 Ламберг уже несколько недель жил на своей даче, когда молва начала, хотя и нерешительно, соединять имя авантюриста с именем Франциски. В конце августа, когда назойливая толпа дачников уже разъехалась, Георг убедил своих друзей навестить его.

 За три дня до остальных приехал из Рима Каэтан и поселился на вилле Ламберга; Борзати и Хадвигер остановились в прелестном маленьком отеле на берегу озера, на расстоянии четверти часа ходьбы от жилища своего друга.

 Однажды, когда друзья пили после обеда чай в садовой беседке, под тенью могучих кленов, и Каэтан только-что рассказал, что у сестры князя Арманшперга, графини Зевальд, встретил Франциску и обменялся с нею несколькими словами, -- она сама появилась на тропинке, ведшей через лужайку, напоминая, в своем голубом шелковом манто и яркой шляпе, какой-то движущийся цветок. Поздоровавшись с друзьями, она уселась у стола и принялась за чай, болтая так оживленно и взволнованно, словно хотела под этой болтовней скрыть свою тревогу.

 -- Ну, как же обстоит дело? Ты так-таки и покидаешь нас? -- с ласковым упреком спросил Борзати.

 -- Вы должны вспоминать обо мне, -- мягко ответила Франциска.

 -- Но мы всегда помним тебя, -- любезно возразил Борзати.

 Она несколько мгновений смотрела ему в глаза взглядом, в котором читались воспоминания о былом, потом повторила:

 -- Вы должны вспоминать обо мне, -- и поспешно простилась, но затем снова вернулась и сказала: -- хотите опять собраться здесь ровно через год? Хотите? Обещаю в таком случае также приехать. -- Друзья переглянулись с изумлением; Франциска продолжала: -- сегодня первое сентября; итак, через год, в этот же день, я снова явлюсь сюда, -- до тех же пор вы вряд ли меня увидите. Сделаем условие, как братья в сказке; скажите "да"! мне будет легче расставаться с вами.

 -- Непременно в этот самый день? -- спросил Каэтан.

 -- Разумеется только таким образом и чувствуется обязательство, -- подтвердила она.

 Друзья обещали исполнить ее желание, и она ушла. Поражение, они с участием смотрели ей вслед, пока она быстро скользила, почти летела по обрамленной зеленью дорожке. На другой же день она вернулась в город; а не прошло и недели, как во всех газетах появилась новость: Франциска, красавица актриса, исчезла вместе с Рикардо Тройером. Это известие произвело тем большее впечатление, что общество ожидало предстоявшего в близком будущем брака Франциски с князем Арманшпергом и даже решилось закрыть глаза на рискованность такого союза.

 Рассказывали, что князь был вне себя и что его с трудом удержали от намерения преследовать авантюриста с помощью полиции. Он совсем не был приготовлен к тому, что случилось, так как презрительно оставлял без внимания получаемые им предостережения. После события он удалился от света и вел жизнь, совершенно уединенную.

 Между тем Ламберт получил от Франциски письмо и посылку. В письме ни словом не упоминалось о перемене в ее судьбе; оно было необыкновенно кратко.

 "Георг Винценц, Генрих, Рудольф и Каэтан! Дарю вам на прощанье и на память обо мне золотое зеркало Афродиты, подаренное мне одним дорогим уже умершим другом. Я когда-то рассказывала вам об этом зеркале, но, вероятно, плохо рассказала, иначе вы пришли бы ко мне полюбоваться на дивную вещь. Зеркало не должно принадлежать кому-нибудь одному из вас, но всем вам, потому что для меня -- вы все равны, и мне будет отрадно знать, что в ваших руках находится эмблема моей любви и благодарности к вам. Прощайте! Не забывайте своего обещания и думайте иногда о той, кого вы создали, о вашей сестре, о вашей всегда верной вам Франциске".

 Зеркало действительно было великолепно. В 1820 году оно было найдено в развалинах одного Критского дворца, затем попало в знаменитую коллекцию Диатонуло, а пятьдесят лет спустя -- в руки герцога де Казаль; в 1905 году, после смерти герцога, зеркало, в числе других ценных предметов искусства, было продано с аукциона за долги, и таким образом очутилось в руках неизвестного поклонника Франциски.

 Друзья решили, что каждый из них будет хранить у себя зеркало в течение трех месяцев, после чего передаст его по очереди другому. Не будь -все они умными, тонкими людьми, подарок Франциски мог бы явиться причиной раздора между ними: каждый знал, что вещь не вполне принадлежит ему, и тот, чья наступала очередь хранить ее, уже заранее был расстроен призрачностью своих прав на нее. Обладание вещью обыкновенно заставляет привыкать п охладевать к ней; в этом же случае, когда за обладанием неминуемо следовало лишение, ускользавшее из рук сокровище становилось вдвое дороже. Если бы Франциска предназначила свой подарок кому-нибудь одному из своих друзей, то остальные ничем не тревожились бы, а избранник, конечно, скоро стал бы относиться к нему с мирным равнодушием; теперь же получение подарка и лишение его оказывалось одинаково тягостным.

 Франциска -- как в воду канула. Срок ее отпуска из театра давно прошел, но никто из ее многочисленных знакомых ничего не слыхал о ней. Говорили, что князь Арманшперг предпринял тщательное расследование относительно личности Рикардо Тройера, приведшее к весьма неблагоприятным результатам. Потом замолкли и эти слухи.

 В июле Хадвигеру пришлось быть в Париже, где он услышал, что во время испано-мароккской войны Тройер фигурировал в Мадриде в качестве агента одного из английских оружейных заводов, был уличен в обманах и изгнан из страны.

 Хадвигер был не в силах примириться с обстоятельствами; он сделался мрачен, стал проклинать судьбу и, чтобы забыться, ушел с головой в работу.

 Так протекали и крупные явления, и мелочи жизни. В июле Ламберг уехал на свою виллу, взял с собой своего слугу Эмиля, кухарку и обезьяну, которую незадолго перед тем приобрел у одного голландского купца и в которую буквально был влюблен. Это был молодой шимпанзе, ростом -- с восьмилетнего ребенка.

 В последних числах августа приехали Хадвигер, Борзати и Каэтан, и все трое поселились в маленьком отеле на берегу озера, так как могли здесь пользоваться такими же удобствами, как и в холостом доме Ламберга.