Внимание, с которым друзья и князь Зигмунд следили за повестью о чудаке дворянине, не помешало им заметить то волнение, которое все сильнее овладевало Франциской. При чтении письма графини Каролины к ее приятельнице Франциска насторожилась и не сводила глаз с лиц Георга Винценца Ламберга. Когда он окончил свой рассказ, она зарылась лицом в подушку, и дрожь, пробегавшая по ее стройному телу, доказывала с каким трудом она сдерживает слезы.

 Князь подошел к ней, сел рядом с нею и молча взял ее за руку.

 -- Никто из нас не хочет растравлять твои раны, -- произнес князь спокойно и ласково, -- и мне самому хотелось бы видеть тебя такою, какою ты была до этого рассказа. Если тебе еще невозможно забыть, то все-таки мне кажется опасным, что судьба совершенно посторонних тебе лиц постоянно так мучительно напоминает тебе твое собственное прошлое, -- а для твоих друзей твои слезы могут показаться незаслуженным упреком. Сколько гордости и сдержанности ни таилось бы в молчании, но поверь мне, старому и опытному человеку, молчание бесплодно и доказывает недостаток смирения: оно сушит сердце.

 Франциска повернулась, окинула всех присутствующих задумчивым взглядом и, все еще бледная от волнения, проговорила:

 -- Вы должны узнать, в чем дело. Я сама не могу хорошенько объяснить, что именно так поразило меня в рассказе о графе Эрдмане. Дело тут не в женщине и не в том, что она принуждена была выстрадать; все это часто случается и только подтверждает наш опыт. Сущность дела не в этом, а в веянии, в тоне рассказа, напоминающем глухой стук падающих камней, -- в чем-то, чего нельзя выразить самыми точными словами, в чем-то правдивом, как музыка. А эти звезды и эта смерть! И наконец это картина. Я могу тоже рассказать вам о картине, да, в сущности, мне больше и не о чем рассказывать! Но как мне это рассказать? -- продолжала она, положив голову на руку и окидывая друзей внимательным взглядом. -- Как мне передать это невероятное событие вам, которые меня так хорошо знаете и все-таки не знаете? Может быть, в то время я была утомлена, да, утомлена во всех отношениях. Во мне не оставалось ничего от моего собственного "я", мое тело казалось мне тяжким бременем, мой талант -- какой-то гримасой, мое существование представлялось мне обидно бесполезным, я чувствовала себя невыразимо одинокой, а самым худшим было то равнодушие ко всему, которое испытывает человек, всегда носимый на руках, а не ходящий на собственных ногах. Я ощущала потребность опоры или сопротивления, потому что, несмотря на свое бессилие, я в то же время как-то одичала. Нет, вы ничего не знали обо мне, вы были для этого слишком умны, слишком важны, слишком скупы на чувства, слишком поверхностны.

 Она вздохнула и после томительного молчания начала рассказывать события, к которым таким необыкновенным образом подготовила слушателей и которые нельзя хорошо передать ее словами, потому что страстность и порывистость ее рассказа отразилась бы на его удобопонятности.

 Однажды она получила письмо от одной своей приятельницы, которая восемь или девять лет назад бросила сцену после того, как вышла замуж за человека из блестящего аристократического круга, который недавно умер заграницей. Вернувшись на родину, она захотела повидаться с Франциской. Она жила в собственном небольшом отеле на улице Метастазио. Когда обе подруги уселись в круглой гостиной, Франциска увидала перед собою портрет, который возбудил в ней какое-то странное волнение. Она не могла отвести от него глаз, и сама удивлялась производимому им на нее впечатлению, так как до сих пор картины действовали на нее не сильнее, чем драгоценности, красивые ковры и ткани. Подруга очень удивилась, когда Франциска попросила у нее позволения часто приходить в эту комнату, чтобы смотреть на портрет. С этого дня Франциска стала ежедневно приходить к баронессе. Та сначала сидела с ней вместе в гостиной, а потом стала оставлять ее одну. Она полагала, что какое-нибудь грустное воспоминание или только-что пережитое сердечное горе были причиной странного поведения Франциски. Спустя немного времени, с целью выпытать у Франциски ее тайну, а может быть и с целью развлечь ее, она сообщила ей, что нашла между бумагами своего мужа некоторые сведения о портрете. Она рассказала ей, что это был будто бы один шотландский дворянин, пожертвовавший жизнью за мужа безнадежно любимой им женщины: тот был приговорен к смерти за участие в мятеже; чтобы спасти обожаемую им женщину от такого страшного горя, влюбленный дворянин прокрался за час до казни в тюрьму, обменялся одеждой с приговоренным к смерти мятежником и был казнен раньше, чем судьи и палач заметили обман.

 Но факты или вернее сказочность этих фактов не тронули Франциску; казалось даже, что она отнеслась к ним неодобрительно. Это было слишком близко к действительности, и, как всякая действительность, было чуждо ей. Она находилась в том лихорадочном возбуждении, когда человек ничего не видит, ни о чем не думает, а только ощущает. Этот портрет так неразрывно слился с ней, с таинственной работой ее души, что, чем чаще она на него смотрела, тем нагляднее и действительнее он становился. Никогда не приходила ей в голову ужасная мысль, что она увлекается призраком, что ее мозг работает вне обыкновенного порядка вещей. На нее' нашло какое-то опьянение, ей не хотелось ничего знать, ничего понимать, ни к чему возвращаться. Но она сознавала, чем все это должно кончиться: или призрак примет определенный образ, или она сама обратится в призрак. И призрак воплотился.

 Господин фон X., покидавший в это время свой пост посланника, давал бал, приглашение на который получила и Франциска. Хотя она уже давно избегала таких торжественных приемов, но на этот раз она согласилась без всяких возражений. Войдя в зал, она увидала между многочисленными приглашенными только одно лицо, -- это было лицо портрета. Она ни минуты не сомневалась, что это было то же белое, гладкое, тонкое, спокойное и изящное лицо с глазами цвета зеленоватого льда; это были те же презрительно и скорбно сжатые губы, то же решительное выражение лица, тот же издающий фосфорический свет лоб, та же тонкая, юношеская рука с тем же изумрудом на пальце.

 Он подошел к Франциске. Шел он, слегка прихрамывая, так как одна нога у него была короче другой, и странно, именно этот физический недостаток усилил в ней чувство тожественности. Сравнения часто таким образом поражают нас своею неожиданностью. Когда незнакомец подошел к Франциске, многие из присутствующих почувствовали, что над этими двумя людьми собирается гроза. Франциска, конечно, уже слышала о Ричардо Тройер, о его богатстве, его приключениях и его уме. В нем была какая-то притягательная сила, привлекавшая к нему приверженцев, скорее как к пророку, чем как к чужестранцу неизвестного происхождения. Но все это не имело для Франциски никакого значения, даже не интересовало ее.

 Ее красота, видимо, привлекала его, но она едва ли чувствовала это; она сознавала только, что подчиняется какой-то увлекающей ее непреодолимой силе. Она чувствовала потребность видеть его рядом с портретом и попросила приехавшую с ней баронессу пригласить его на следующий день на чашку чая. Он явился. Они сидели в круглой гостиной, и Франциска была очень рада, убедившись, что ее глаза нисколько не обманули ее. Когда он устремлял на нее взгляд, ей было трудно отличить живого человека от его изображения. Ее крайне удивляло, что ни баронесса, ни Ричардо Тройер не замечали этого неприятного сходства, но она молчала.

 В ней не было ни колебания, ни страха, -- она верила ему безпредельно, повиновалась ему, как ребенок, она порвала со всем, что ее связывало с людьми и привычками. Решив ехать с Ричардо заграницу, она в последний раз пришла к князю. Ей было известно, что друзья в это время жили у Ламберга. Но ей было запрещено говорить, было запрещено проститься с друзьями своей юности. Она не понимала причины подобного запрещения, но безропотно покорилась ему. Но томимая мрачным предчувствием, она заставила друзей обещать ей, и сама дала им слово встретиться с ним через год, и этот год, назначенный ею сроком, казался ей в то время уже заранее омраченным злой судьбою.

 Вернувшись в город, она распродала свою обстановку, а драгоценности и деньги отдала Ричардо. Она хотела взять с собою только свою камеристку, уже давно служившую у нее и искренно привязанную к ней девушку, но Ричардо без ее ведома нанял ей горничную итальянку и отказал преданной служанке. Но все-таки его тогда же удивило, с какой готовностью согласилась Франциска с его распоряжением, его изумляла ее безусловная покорность. Человек привязывается сильнее к рабе, чем к возлюбленной. Но отрезвить ее от ее страсти ему оказалось труднее, чем он думал, хотя он и привык бросать унижающих себя перед ним женщин. Он не был простым воришкой, мелким жуликом, громилой пли шулером, он был аферистом высшей пробы. Уже больше двадцати лет разъезжал он по городам, как мышелов. У него были свои агенты, свои герольды, свои шпионы на жалованье, свои помощники, своп сводники и сводницы, начиная с высших и кончая низшими слоями общества. У него были такие обширные знакомства, как у крупного политического деятеля и он мастерски умел с одной стороны пользоваться ими, а с другой стороны скрывать их. Он был образовал и хитер, но его знание людей диктовалось необходимостью личной обороны, его образование отдавало репортерством. Он обманывал своею надменной молчаливостью, за которой всегда таилась какая-нибудь задняя мысль, -- своими блестящими затеями и какой-то благородной меланхолией. Все, что он делал, было грабежом, разбойничеством, духовным убийством и все это совершалось на почве самообольщения, которое снимало с него всякую ответственность и против которого ни один закон не писан, потому что он превращал жертву в виновного, а преступника чуть ли не в героя. Его ремесло не требовало от него ничего, кроме уменья сохраниться, и он действительно, несмотря на свои пятьдесят лет, походил на тридцатилетнего человека, а иногда даже на юношу, созревшего в бурных приключениях.

 Франциска ничего не знала про его дела и предприятия, ничего о его характере, о его жизни, не знала даже, откуда он родом. Тот, кого она любила, жил в глубине ее сердца, был ее созданием, ее произведением. Сомневаться в нем не имело смысла. Она уступила смешанному чувству утомления и жажды сверхъестественного, она следовала фата-моргане своего сердца. Каждое сердце стремится в высь и раз в жизни достигает своего апогея. Ее сердце, убаюканное ровными, тихими чувствами, не могло естественным путем достигнуть до пределов великой страсти, и вот связанный до той поры демон при помощи колдовства поторопился вознести ее туда раньше, чем исчезающая молодость лишит его мощи. И падение потом было ужасно.

 Ричардо Тройер был слишком умен, чтобы не понять, что ни один из его талантов не может особенно расположить к нему Франциску, и ломал себе голову, стараясь найти причину ее глубокой страсти.

 Не всегда бывало легко обманывать, но тем легче бывало кончать комедию, изменить обойденной им, раскаивающейся, вырванной из ее среды, беспомощной женщине и, обогатившись добычей, искать себе новой сферы для погони за дичью. С Франциской случилось как раз противоположное. она иногда смотрела на него так, как будто обращалась к кому-то другому, стоявшему сзади него. Он невольно оглядывался и искал в пространстве этого другого. Ничего столь странного, поразительного с ним до сихч, пор не случалось. Франциска видела, что его обычное хладнокровие изменяет ему. Туман перед ее глазами рассеялся, уступив место мучительному недоумению и удивлению. -- Неужели это я сама? И кто он такой? -- думала она.

 Она не хотела сознаться, что ошиблась. С жалким упорством уверяла она себя, что ошибка невозможна и видела в портрете завет, в котором не может быть обмана. Она цеплялась за него, как за последнюю опору, за последнее прибежище, и ни хитростью, ни лестью, ни угрозами не мог Ричардо вырвать у нее ее тайну.

 Его недоверие приобрело как будто почву. Ее постоянное терпение ожесточало его, он не мог выносить ее скрытности. Ее глаза, устремленные на невидимое существо, будили в нем нечистую совесть. Он во что бы то ни стало хотел узнать, в чем дело. Ее физическая близость не успокаивала его, опт, чувствовал, что был для нее лишь оболочкой, вместилищем, призраком. Обманщик почувствовал себя обманутым, вор -- обокраденным. Он не хотел отпустить ее от себя раньше, чем она узнает, кем он был в действительности, прежде чем разорвется завеса, отделяющая их друг от друга. Ричардо становился грубым, мужицки- грубым. "Моя игра проиграна" -- сказала себе Франциска, и в Неаполе она заявила ему о своем намерении расстаться с ним. Его зеленоватые глаза на секунду померкли. "Хорошо", -- ответил он и вышел из комнаты. В тот же вечер он сообщил ей, что его вызывают телеграммой в Турин, и просил ее отложить исполнение своего намерения до его возвращения. Мучимая стыдом и потерявшая всякую энергию, Франциска согласилась.

 Уезжая Ричардо передал ей на сохранение шкатулку с великолепными бриллиантами. Когда через три дня он вернулся, она попросила его взять у нее драгоценности, сбережение которых тяготило ее. Уступая ее настойчивой просьбе, он пошел за нею в соседнюю комнату. Она отперла шкаф, взяла в руки шкатулку и -- чуть не лишилась чувств; шкатулка стала совсем легкой, и она сразу поняла, что содержимое шкатулки украдено. Что же это? Как могло это случиться? Возможно ли это? За эти три дня она ни разу не выходила из дому. Дрожа всем телом, она протянула Ричардо ипка- тулку. Он смотрел на нее неподвижными, широко раскрытыми глазами, высоко подняв брови. Он оглядел замок и шарниры шкатулки, вынул из кармана ключ и откинул назад крышку черного дерева: бриллианты исчезли. Франциска прижала руки к сердцу и молча прислонилась к стене. Тихонько посвистывая, Ричардо ушел в другую комнату.

 Когда она вслед за ним вошла туда, он с уничтоженным видом сидел в кресле. Она поспешно подошла к телефону, но он вскочил и схватил ее за руку. -- "Надо же известить полицию", -- пробормотала она. -- "Неужели ты думаешь, что я допущу, чтобы мое имя трепали в газетах, -- спросил он презрительным топом, -- и даже если бы я согласился на это, неужели ты думаешь, что это воззвание к гласности поможет мне вернуть мою собственность. Если есть средство вернуть ее, то я настолько мужчина, что сумею сам найти его. Во всяком случае, -- продолжал он холодно, суть в том, что ценность украденных у меня драгоценных камней вдесятеро превышает ценность вверенного тобою мне имущества, -- тут дело идет о миллионах. Я разорен. И потому не удивляйся, если я скажу тебе, что ты останешься арестованной в моем доме, пока не отыщутся мои драгоценности". -- Франциска слышала унизительное подозрение в этих словах и ничего не отвечала на них... Ее сердце так окаменело, что она не могла даже плакать. До наступления ночи Ричардо сделал все приготовления к отъезду, а ночью они сели на пароход, отходящий в Марсель.

 С этого времени на нее посыпались удары судьбы, один за другим. Они жили в вилле за городом; днем у них было спокойно, но ночью съезжались гости из города и до рассвета играли в азартные игры. У Ричардо, вероятно, была причина скрываться, потому что он целыми неделями не переступал порога своего дома. Когда всходило солнце, он обыкновенно сидел один в своей комнате и равнодушно пересчитывал свой выигрыш. Франциска часто слышала из своей комнаты хриплые, спорящие голоса и зарывалась головой в подушки, чтобы избавиться от этого мучительного шума. Однажды она увидела у садовой ограды лежащего на земле молодого человека с глубокой раной в груди, из которой текла кровь; она видела, как к нему подошли товарищи, донесли его до автомобиля и поспешно уехали с ним. Другой раз Ричардо подошел хромая к двери ее комнаты и приказал ей, как хозяйке дома, принять его гостей. Она отказалась. Тогда он с дьявольской силой стащил ее с постели и замахнулся на нее. Она улыбнулась, и в этой улыбке выразилась страстное желание смерти. В эту минуту горче всего пережитого было для нее сознание, что самое чистое, самое страстное чувство, которое она когда-либо испытала, -- заставило ее погрузиться в самую отвратительную грязь жизни. Она больше не сопротивлялась, надела нарядное платье и со смертельно бледным лицом сошла вниз к гостям. Ее вид поразил пировавших: они решили, что хозяйка больна, и стали уходить один за другим, что привело Ричардо в бешенство. Желая отмстить Франциске, он стал приводить в дом публичных женщин и устраивал пьяные и развратные оргии, заставляя Франциску присутствовать на них. Однажды ночью они поспешно, как будто спасаясь бегством, бросили этот ад и уехали в Париж. он таскал ее за собою по самым последним вертепам разврата. Он принуждал ее разговаривать с людьми, одно присутствие которых наводило на нее ужас. Он сознавал, что отравляет ее, но он и хотел этого, хотел сбросить в бездонную пропасть существования. Он ненавидел ее, потому что чувствовал себя не в силах расстаться с ней и пользовался ее слабостью. "Ты походишь на ту женщину, что ожидает в темной комнате прихода своего возлюбленного и расточает чрезмерную страстную нежность тому, кто случайно входит туда. Скажи мне, кого ты ждала, скажи только это, и я перестану мучить и тебя, и себя. Скажи мне, кого ты ждала, и я пойду своим путем, потому что меня мучает сознание, что ты видела меня во всей моей наготе," -- говорил он, но она молчала. Чем больше разоблачал он перед нею свою жизнь, тем сильнее чувствовал потребность унижать ее и тем нерасторжимее считал связывающие их узы. Что могла она сделать, чтобы положить конец этому унизительному и ужасному положению? Прошлое представлялось ей тем, чем грезится преступнику его невинная юность. Она далее не чувствовала себя способной принять какое-нибудь решение. За что бы она ни взялась, -- все было позором, куда бы она ни взглянула, всюду была грязь. На судьбу большинства людей их злой дух имеет лишь мимолетное влияние, разве в минуту затмения рассудка, они, покинутые Богом, подпадают под власть этого антидуха этого кошмара их души. Она, она была скована с ним, была всецело в его власти.

 И потому-то она молчала, что далеко позади нее светились еще те глаза, что положили начало очарованию, сияло то лицо, что сулило ей счастье. Стоило ей выдать свою тайну и ее душа опустела бы, словно та шкатулка, из которой пропали бриллианты, а сама тайна ее была бы осквернена, стала бы ложью. Но вот случилось, что она во сне заговорила о ней и Ричардо подслушал ее бред. Непонятная ревность забушевала в его груди. Он, казалось, готов был растерзать Франциску, чтобы вырвать у нее ее тайну. Каждую ночь будил он ее и требовал признания. В это время они уже не жили в Париже, а занимали небольшую виллу в Бретани на берегу моря, вблизи одного портового города. Как-то раз они выехали на лодке в море; разразилась буря, лодку гнало прочь от берега, и они уже считали себя погибшими. Тучи нависли низко над их головами, волны обдавали их пеной. Ричардо положил весла в лодку и молча смотрел на Франциску; растрепавшиеся волосы спускались ему на лицо. Чувствуя, что смерть близка, она заговорила каким-то неясным и нерешительным тоном: -- "Существует твой портрет: я его видела раньше, чем увидала тебя. Если бы ты мог его увидеть, ты понял бы все, понял мою жизнь, а может быть, и свою, и все, что случилось до этой минуты." -- Она рассказала ему в коротких словах, где и когда она в первый раз увидела портрет, а он нагнулся к ней и приложил свое ухо к ее губам, чтобы рев волн не заглушал ее слов. Он покачал головой и насмешливо рассмеялся, потом схватил весла и принялся грести с невероятной силой. Они заметили рыбачью лодку, медленно подъехали к пей, рыбаки бросили им канат и с большим трудом они добрались до гавани. '

 На следующее утро Ричардо не оказалось дома. Итальянка горничная сказала Франциске, что он уехал. Но Франциска не радовалась наступившему спокойствию. Она, не находя себе покоя, переходила из одной комнаты в другую или смотрела с балкона на море. Приходили как-то люди осведомляться о Ричардо, но они не называли своего имени, а он не сделал никаких распоряжений. Горничная, повар и садовник ушли, потому что Ричардо отпустил их, уплатив им жалованье за месяц вперед. Франциска осталась одна. Владелец виллы написал ей, что через три дня она должна очистить помещение. Она ждала, сама не зная -- чего. Вечерам, накануне своего отъезда она вышла в комнату Ричардо. Она села у резного столика и погрузилась в мрачные размышления. она поставила перед собою свечу; свеча медленно догорала и угасла с легким шипеньем. Через открытое окно доносился шум волн, а на небе блестели зарницы. Она задремала. Она была утомлена после своих бессонных ночей.

 Неужели это был сон? Она ясно видела, куда отправился Ричардо. Овладевшее им любопытство имело в себе что-то болезненное. Он спешил посмотреть на портрет и хотел приобрести его. Совершенно изменив свой костюм, вошел он в тот дом.

 Франциска видела, как он торговался, слышала, как он лгал. Владельцы портрета были очень рады продать за баснословно дорогую цену это произведение неизвестного художника и только подивились причуде покупателя. Потом Ричардо стал перед зеркалом и поставил рядом с собою портрет. Она видела, как пытливо он всматривается в него, как он долго размышляет над ним, впиваясь глазами в это чужое лицо, как наконец его любопытство сменяется насмешкой, и он, презрительно усмехаясь, смотрит в лицо своему антиподу, -- человеку, умевшему любить безпредельно, он-то, этот великий вор, укравший у заблуждавшейся женщины ее собственное "я".

 В эту минуту отворилась дверь, и он вошел. Разве он не принес с собою портрета, не установил ли его на столик и не прислонил ли его рамой к стене? Он зажег лампу. Его мертвенно-бледное лицо с выражением торжества склонилось над Франциской. Его дыхание обвевало ее лицо, его рука касалась ее руки, -- она открыла глаза. Она увидала его лицо, и увидала его именно таким, каким оно было на самом деле. Это было лицо старого человека, носившее на себе следы горьких забот, страха и низких страстей. Приветливая, умная наружная оболочка, а под нею обман, ложь и предательство, все чистое было уничтожено, как будто выжжено низкими пороками, все дурное выворотилось наружу, все обнажено до глубины, хотя со следами скорби о потерянном божестве, но ни одна черта не напоминала того портрета; нет, совсем чуждо ей это лицо, чуждо до жалости.

 Ее горе, ее вдумчивое удивление заменилось сознанием свободы, ее так давно судорожно сжатое сердце расширилось, с ее членов спали оковы, она снова владела собой. Она сжала руками голову и могла заплакать. А он стоял перед ней безмолвный, как человек, приговоренный к смерти, которому не о чем больше говорить и который знает, что должен идти своим неизменным путем. Это не был сон: она слышала глухой стук его хромой ноги, когда он выходил из комнаты, и звук колес отъезжающего экипажа. Она сидела на ковре, положив щеку на распущенные волосы. Это не был сон: открыв глаза, она увидала пустую золоченую раму, прислоненную к стене, а на полу разорванный портрет шотландского дворянина. Она подняла все четыре куска его, сложила их вместе и задумчиво глядела на лишенный жизни образ. Теперь это был лишь кусок полотна, покрытый масляной краской. Он походил на платье, некогда носимое дорогим усопшим.

 Сосед-крестьянин снес ее вещи на станцию железной дороги. У нее еще оставалось довольно денег, чтобы уехать в Швейцарию. Из всех ее драгоценностей у нее сохранилось одно очень дорогое кольцо; она продала его в Женеве и прожила два месяца в деревушке на берегу озера. Когда кончилось лето, а с ним и чреватый событиями год, она вспомнила о своем уговоре с друзьями. Казалось, из бездонной пропасти забвения стали восставать образы из ее прошлой жизни. Продав несколько туалетов, она выручила за них необходимые на дорогу деньги.

 И так она приехала сюда.