-- Мне все-таки жалко этого Петра Ганнибала, -- сказала Франциска, -- и почему, я в сущности не могу объяснить.

 -- Когда самоослепление до того велико, что человек принимает слабость за силу, а скудость -- за достоинство, то в этом есть что-то трогательное, -- возразил Борзати.

 -- Я хорошо представляю его себе, -- сказал Георг Винценц. -- У него острый нос и рот с влажными чмокающими губами, он ходит переваливаясь и у него каркающий голос.

 За выпивкой он бранит правительство, но, если в город приезжает министр, он стоит на дебаркадере и кричит ура. Он носит фуфайку с пристегивающейся манишкой, и его высокомерие не мешает ему заискивать у богатых людей

 -- Несмотря на все это, я все-таки не решился бы выставить его, как тип, -- вмешался Каэтан, -- это значило бы обидеть немецкую нацию. Ведь именно прилежание, работоспособность и уверенная в себе сила сделали Германию столь могущественной.

 -- Работоспособность, -- быстро и с горечью заговорил Ламберг, -- в современной Германии так веет этой работоспособностью, что дышать становится трудно. Теперь так гордятся приобретениями, так уверены в своей собственности, так тверды в своих мнениях и так нетверды в своих принципах, так откровенно стремятся к наживе, так неумолимы в назначении налогов, так бдительны в отношении недовольных режимом, -- что слово работоспособность кажется мне совершенно подходящим. Прежде немец пользовался славой энтузиаста и мечтателя, теперь оп довольствуется именем дельного, способного практика. Только свободный духом народ может нести тяжесть национального величия и обязанности значительного представительства, не платясь за это умственным трудом. Но немец не свободен: он во многих отношениях связан так, что даже те немногие политики, которых породила нация, скорее играли роль мятежников или одиноких художников, чем предводителей или представителей всего общества. Он настолько несвободен, что его социальное чувство -- неопределенно, его гражданское чувство -- ограничено, его монархическое чувство -- раболепно. Несколько лет назад в одном феодальном семействе в провинции ожидали высокого гостя. На приведение в порядок замка и на различные приготовления хозяева истратили восемьдесят тысяч марок. Высокий гость приехал, остался всем очень доволен, ел, пил, охотился, собирал вокруг себя общество, а при прощанье поцеловал руку хозяйке дома, сказав: "Я очень мило провел у вас время, и мне особенно приятно, что все было так 'просто". А это семейство совершенно разорилось, благодаря расходам, вызванным княжеским посещением. В Англии подобный факт был бы немыслим. Там последний бедняк отлично знает, чем обязано ему правительство, а правительство отлично знает, как живет и как может жить последний бедняк.

 -- Вся разница в том, что в Англии есть общество, -- возразил Каэтан, -- а это дает каждой отдельной личности определенный остов и облик, а ее деятельности -- вес и рельеф. Там каждый постоянно и глубоко сознает, что принадлежит к одному целому, и это сознание придает ему, как личности, необычайную сосредоточенность, а эту сосредоточенность мы называем или, вернее, принято называть эксцентричностью. Какие там бывают восхитительные чудаки! Например, лорд Сесиль Балтимор, который ездил по всей Европе со своими восьмью женами и не хотел прервать свое путешествие, чтобы не знать места, где он будет похоронен. Он кормил своих худощавых жен исключительно молочными блюдами, а полных -- кислотами. Или лорд Санди, рассмеявшийся единственный раз в жизни, а именно, когда его друг сломал себе бедро. Некий сэр Джон Жермен был так невежествен, что оставил по завещанию большое наследство одному священнику, по имени Матфей Деккер, в полной уверенности, что именно он написал Евангелие от Матфея. Лорд Моунтфорд держал вечно пари; когда его однажды спросили, ожидает ли его дочь прибавления семейства, он ответил: "честное слово, не знаю: я об этом не держал пари". Лорд Ловат запер двух своих слуг, поженившихся без его разрешения, на три недели в колодезную шахту, говоря: "пусть теперь они вдоволь наглядятся друг на друга". Лорд Томас, восьмой граф Пемброк, имел странное обыкновение считать неслучившимся то, что ему не нравилось. Его сын, уже давно достигший совершеннолетия и живший своим умом, часто считал за лучшее не возвращаться домой. Но как бы долго и где бы он ни пропадал, отец постоянно считал, что он дома, и ежедневно с невозмутимой серьезностью приказывал метрдотелю звать лорда Герберта к столу. Оп держал в ежовых рукавицах свою третью супругу, на которой женился на семьдесят шестом году. По вечерам он отпускал ее в гости, но ни под каким условием она не должна была возвращаться домой хотя бы одной минутой позже десяти часов, времени его ужина. Раз ей случилось пропустить назначенный срок. Когда она вернулась домой после полуночи и вне себя от страха стала просить у мужа прощения, он совершенно спокойно прервал ее словами: "Вы ошибаетесь, дорогая, посмотрите на те часы -- теперь ровно десять. Сядем же ужинать!" Из драконовских законов, применяемых им в своем доме, особенно строго соблюдался тот, по которому немедленно изгонялся из замка всякий слуга, замеченный в пьянстве. Один старый лакей, уже много лет прослуживший в доме, изредка позволял себе промочить горло, надеясь на снисходительность судьбы, превращающей иногда случившееся в неслучившееся. Раз ему случилось хватить через край и, когда милорд проходил через вестибюль, он увидел, что Джемс не только под хмельном или навеселе, но уже просто не держится на ногах. Милорд подошел к нему и спросил: "Что е тобой, бедняга? Ты совсем болен, дай я пощупаю тебе пульс. Помилуй Бог, да у него сильнейший жар. Уложите его в постель и пошлите за доктором". Врач явился, но не для того, чтобы дать больному совет, -- его светлость был в своем доме высшей медицинской инстанцией, -- а чтобы исполнить приказания милорда. Он изобильно пустил пациенту кровь, наложил ему на спину огромный жгучий горчичник и заставил принять сильнейшее слабительное. Когда через несколько дней это лечение помогло и старый грешник, бледный и исхудавший, как после самой тяжкой болезни, вышел из своей комнаты, милорд встретил его словами: "О мой честный Джемс, как я рад, что ты остался жив! Ты можешь благодарить судьбу, что так дешево отделался: не пройди я тогда мимо тебя и не заметь я твоего болезненного состояния, тебя бы теперь и в живых не было. Но, Джемс, Джемс, -- прибавил он, погрозив пальцем, -- смотри, чтобы у тебя не было более такой лихорадки". Стоит еще упомянуть об удивительном лорде Бекфорде. Этот лорд Бекфорд никогда не приглашал к себе гостей и сам не принимал никаких приглашений. Ворота его парка были всегда заперты на замок и в окрестности ходили лишь баснословные, возбуждающие любопытство слухи о той роскоши, с которой был обставлен его дом. Одного молодого дэнди до такой степени мучило любопытство, что он велел однажды ночью приставить лестницу к стене парка, достигающей двенадцати футов высоты, и перелез через нее. Его заметили и отвели к лорду, который очень вежливо приветствовал его, провел его по всему дому и очень любезно распрощался с ним. Вполне удовлетворенный всем виденным, молодой человек отправился домой, но нашел ворота и калитки парка запертыми на замок, и в парке не было никого, кто мог бы отпереть ему.

 Когда он вернулся в замок и попросил помочь ему, то ему ответили, что лорд Бекфорд просит его выйти тем же путем, каким он вошел. Все его возражения не привели ни к чему, и он принужден был снова вскарабкаться на лестницу и перетащить ее на другую сторону. Он проклинал злого врага человеческого рода и уж не чувствовал ни малейшего желания побывать в этом запретном раю.

 -- Взамен этого, -- заметил Борзати, -- немец отличается богатством душевных отношений, не свойственным никакому другому народу. Между немцами во все времена встречались характеры, которым недоставало только благоприятных условий, чтобы отличиться на широком поприще. Почему-то немец все еще живет в каком-то неустроенном мире и мраке, лишенном образов, а деятельный и смелый дух, словно каким-то проклятием предков, уничтожается в нем с самой колыбели.

 -- Говоря о немецких характерах, -- возразил Ламберг, -- надо преимущественно иметь в виду дворян восемнадцатого века. Как в одичавшем саду можно иногда найти очаровательные цветы, так там вырастали люди, которые в благоприятном умственном климате могли бы создать нечто необычайное. В этом я согласен с вами, Рудольф. Но возможно, что именно на жизни темных и полутемных людей зиждется сила народа, Их горе и их борьба, хотя и не приводят к видимой цели, но подготовляют решительные битвы, разражающиеся в светлые дни истории. Их скрытая частичная работа проникнута назначением целого, как капля воды заключает в себе и объясняет собою океан. Нельзя говорить о немецких характерах, не вызывая из могил теней усопших, особенно в наше время, когда лук хочет сойти за ананас, а душевные сокровища попираются ногами плебеев.

 -- Я надеюсь, Георг, что мы можем считать эти слова прологом; мне очень хочется, чтобы вы нарисовали нам картину в качестве комментария, -- сказал Каэтан.

 -- Я собрал целый ряд заметок об одной личности, -- ответил Ламберг, -- но я должен сначала привести их в порядок. Я готов завтра исполнить ваше желание: сегодня во всяком случае было бы слишком поздно.

 Франциска кивнула головой. Глубокий блеск ее темно-синих глаз не выдавал ее усталости, по лицо ее осунулось. Борзати, Хедвигер и Каэтан отправились домой в свой крестьянский домик. Выйдя в сад, они порадовались, что сквозь разорванный покров туч уже светил месяц. Разумеется, воздух был еще сырой, а земля мягка, как ил, по на небесном своде снова сияли светила и, как призрак, белел свежевыпавший снег на вершинах гор.

 Хедвигер попросил у Франциски позволения зайти за ней на следующее утро, если не будет дождя, чтоб погулять вместе. Хотя небо было пасмурно и облачно, и вообще погода вызывала гнетуще-тревожное настроение, Франциска захотела идти гулять, и Хедвигер повел ее вниз к реке. Они осмотрели опустошенные наводнением места, затопленные улицы, вырванные с корнем деревья, покинутые дома и хижины и долго не могли оторваться от зрелища коричневато-желтых бушующих волн, по которым неслись стволы деревьев, кусты, балки, доски, хозяйственная утварь и мертвые животные. Когда они возвращались домой, Франциска утомленно оперлась на руку Хедвигера.

 Он заговорил тихим голосом; он говорил ей о своей любви к ней. Она улыбалась, качая головой и глядя на него взволнованным взглядом.

 -- В настоящую минуту я не могу ответить тебе ни да, ни нет, -- сказала она. -- Ты для меня много значишь, так много, что я и измерить этого не могу, я не могу измерить потому, что сама нц знаю, где я и куда иду. Со мной нельзя больше заключать условий и сделок, Генрих. Но поверь мне, я счастлива, что ты со мной.

 Он молчал, но в его молчании было что-то, заставившее Франциску схватить и поцеловать его руку.

 Внезапно она остановилась, и яркая краска разлилась по ее лицу, -- им навстречу шел князь Армансперг. Его глаза смотрели в пространство бесцельно и безучастно, по вдруг он узнал Франциску, и на его лице, привыкшем обыкновенно повиноваться его воле, выразилась беспомощность, возбудившая к нему сожаление. Несколько бесконечно долгих секунд стояли они молча друг перед другом. Потом Франциска быстро заговорила с ним о том, что уже несколько дней живет в этом месте, что собиралась писать ему, но осталась при одном желании, может быть, вследствие дурной погоды, отнимающей у нее всякую охоту действовать. Сначала она говорила с видимым усилием, но скоро разговор принял более спокойный тон, чему не мало способствовала сдержанная, вежливая и добродушная манера князя.

 Скоро он уже шел рядом с нею, ведя оживленный разговор, прислушиваясь к которому никто не сказал бы, что он служит мостом через пропасть. Хедвигер дивился про себя; все это казалось ему комедией, он не выносил маскированных положений и не знал середины между откровенностью и притворством, потому что ему недоставало воспитания и снисходительности. Ему казалось, что он теряет Франциску, что она вступает в какую-то новую, чуждую ему область. Ему хотелось схватить ее на руки и унести отсюда.

 Князь дошел с ними до виллы, и как раз в то время, как они подходили к пей, Ламберг, Борзати и Каэтан выходили из дому. Каэтан подошел поздороваться с князем, остальных представила ему Франциска. Она только что говорила ему об их ежедневных беседах, и князь Зигмунд выразил желание посмотреть назначенное в премию зеркало. Ламберг повел его в дом и показал золотое зеркало, которое князь долго рассматривал с удивлением. Когда князь прощался с друзьями, Георг Винценц пригласил его на другой день к чаю, на что тот с удовольствием согласился.

 У Ламберга были неприятности по дому: Эмиль отказался от места, так как не мог более сдерживать свою ревность к Квэколе. "Или я, или она", -- сказал Эмиль, и Ламберг поступил против всех заповедей человеколюбия, отпустив лакея и оставив у себя обезьяну, говоря, что невозможно бросить животное на произвол судьбы. Квэкола сидела на балконе и ловила мух; на ней были красные панталоны и синяя куртка с серебряными пуговками, которые она все время теребила. В это время на кухне между лакеем и кухаркой происходил следующий диалог:

 Кухарка: Это животное следовало бы отравить мышьяком.

 Эмиль: Не поможет. Эта обезьяна -- колдунья, она околдовала барина.

 Кухарка: Вы увидите, что дело плохо кончится.

 Эмиль: Я каждый день вижу эту обезьяну во сне, будто она сидит у меня на голове и поедает мои волосы, как траву. У всякого свое достоинство и я ухожу.

 Кухарка: Ах, Боже мой! И до чего только дошли эти люди! Я тоже не останусь в доме, где всем распоряжается обезьяна. Кто знает, что еще может случиться.

 Эмиль с многозначительным видом: Человечество находится на наклонной плоскости, и я могу только указать на начавшееся наводнение.

 К пяти часам пришел князь. Ламберг велел подать чай в одной из комнат верхнего этажа. Князь совсем не обладал той холодной снисходительностью, которая обыкновенно действует подавляюще на окружающих, и никому из друзей даже в голову не приходило, что они беседуют с отжившим стариком. В князе было что-то робкое и нежное, каждое его слово было проникнуто сердечным вниманием, и он высказывал в отношении Франциски утонченную вежливость, сердечную и нежную, без всяких лишних слов. Этим он снискал себе расположение друзей, и в душе они просили у Франциски прощения за многие прежние упреки и сомнения. Даже Хедвигер разошелся, и с его лица сбежало облако неудовольствия и беспокойства.

 Квэкола должна была показать свои фокусы; она ходила на задних лапах с серьезным и тщеславным видом, брала книгу и читала ее, принимая критически озабоченный вид, который она подглядела у своего хозяина; ловила бросаемые ей орехи и притворялась сердитой, если они падали на пол. Когда весь репертуар был исчерпан, Франциска просила, чтобы Георг рассказал обещанную накануне историю, от которой она ожидает чего-то особенного. Ламберг немного смутился, но так как его друзья тоже просили его об этом, а князь уже уселся поудобнее, скромно ожидая рассказа, то он принес из соседней комнаты тетрадь с отдельными листочками и сказал:

 -- Кое-что я записал и теперь прочту вам. Это будет иметь вид хроники. А то, что я буду рассказывать по памяти, будет служить связью между этими частями.

 И он начал.