Наступило время обеда, и за столом друзья говорили главным образом об опасности наводнения.

 -- Обидно будет, если мы по неволе принуждены будем оставаться здесь, хотя добровольно мы это охотно делаем, -- сказал Каэтан, -- я вполне доволен своим крестьянским домиком и, когда снова выйдет солнышко, мы в награду увидим лес во всем его ярком осеннем великолепии.

 После обеда друзья начали обмениваться впечатлениями, вызванными рассказом о Нимфюре и Виллениусе.

 -- Вполне справедливо, -- сказал Борзати. -- что в романах и новеллах подобные конфликты обыкновенно разжигаются любовью. Эти оба характера настоящие типы художников.

 -- Я вижу в этом рассказе подтверждение того различия, которое я часто наблюдал, -- заметил Хедвигер, -- различия меледу вещественными и идейными натурами. Этот Виллениус -- натура вещественная, несмотря на свой удивительный талант. Я бы назвал его даже фетишистом. Мне приходилось иметь дело с рабочими, совершенно похожими на него складом характера. Я знавал одного рабочего, приходившего в бешенную ярость от ревности, когда товарищ просил его одолжить ему циркуль или наугольник. Отношения человека к предметам принимают иногда странную форму. Я знал одного машиниста, который вообразил себе, что его локомотив в одном определенном месте боится туннеля. Он запасся бичом и на этом месте бил машину, как упрямого осла; тогда она слушалась и без всякого замедления летела дальше.

 -- Ребенком я часто останавливалась перед кузницей, -- сказала Франциска, -- и совершенно ясно представляла себе, что изгибающееся под молотом железо -- живое существо, а летящие от него искры -- вздохи скорби, принявшие видимый образ.

 -- В народе огонь нередко играет роль духа, одаренного силой воли, -- -прибавил Борзати. -- В Швейцарии, в местечке Гренхен, жил крестьянин, про которого все с полной уверенностью говорили, что он заключил союз с огнем, но за это дал обет никогда не прикасаться ни к одной женщине. Он мог носить на ладони раскаленные уголья и вынес однажды из пылающего дома девушку, не опалив себе даже волос на голове. Но случилось, что в ночь под Ивана Купала он поцеловал красивую девушку. В это время в долине горели костры; он подошел к краю обрыва, чтобы набрать себе хвороста, оступился и полетел вниз. Под утесом горел большой костер, он упал как раз на него и умер мучительной смертью.

 -- Иногда мне кажется, что неодушевленные предметы так или иначе принимают участие в нашем существовании, -- проговорил Каэтан. -- Не бросалось ли вам в глаза, как скоро ломается изгородь или осыпается каменная стена, когда умирает их владелец? А между тем и при жизни он совсем не заботился о поддержании того и другого. Есть люди, питающие какую-то глупейшую слабость к сапогам, которые они носят, и не могущие расстаться с поношенною поярковой шляпой. Для объяснения таких явлений есть только одно слово- привычка, но и оно мало говорит.

 -- У меня на родине есть пословица, -- прибавила Франциска, -- упавший плетень и исхудавшая собака служат доказательством горя и заботы.

 -- Ну, насчет собак этого сказать нельзя, -- ответил Борзати. -- У одного моего знакомого был небольшой тощий шпиц. Мой знакомый заболел сухоткой и как раз с этого времени шпиц стал изумительно жиреть. Когда же его хозяин умер, шпиц походил на какое-то загадочное животное, напоминающее скорее откормленную свинью, чем собаку.

 -- Крестьянин из Гренхена напомнил мне другого крестьянина-швейцарца, в жизни которого огонь тоже сыграл роковую роль, -- проговорил в свою очередь Ламберт:

 Один молодой работник полюбил дочь богатого фермера. В продолжение нескольких лет он безуспешно добивался ее взаимности. Но наконец, когда он возвращался домой с одного деревенского праздника, где оказался лучшим стрелком, гордая девушка уступила его просьбам. Ночью, когда (он был в ее комнате, вспыхнул пожар в доме того крестьянина, у которого он служил. Все принимали участие в тушении огня, только один он пришел на пожар уже тогда, когда и дом и амбары сгорели. Его смущение и растерянность подтвердили подозрение, вызванное его отсутствием, и его обвинили в поджоге. Никто не усумнился бы в его невинности, если бы он только решился сказать, где именно он провел ночь. Но он щадил доброе имя своей возлюбленной, знал, как она боялась злословия, и знал, что она никогда не простит ему, если он ее выдаст. Все его оправдания были напрасны и, так как он не мог указать, где именно он находился, когда начался пожар, -- то его приговорили к пятилетнему тюремному заключению. Он едва мог поверить тому, что с ним случилось, -- это был человек честный по природе, а его образ действий доказал, что он обладал мужественным и благородным характером. Он сидел в тюрьме и ждал. Сначала он сильно надеялся, что будет выяснена настоящая причина пожара, но этого не случились. Потом он стал ждать, что настоящий виновник, мучимый совестью, признается наконец в своем преступлении, -- но и этого не было. Тогда ему пришло в голову, ' что гордая дочь фермера должна почувствовать, какой грех она берет на свою душу, и что она наконец мужественно признается во всем. -- но и эта надежда обманула его. Прошло пять лет, и он вернулся в родную деревню совершенно измученный нравственно. Первая новость, которою все спешили с ним поделиться, была весть о том, что его возлюбленная давно вышла замуж и имеет уже двух детей. Тогда его немое горе превратилось в ненависть и гнев, и он отправился к ней. Когда она вышла к нему и. не узнав его, спросила, что ему нужно, -- он не совладал с собою и, сжав кулаки, бросился на нее. В эту минуту вышел ее старший мальчик. Крестьянка побледнев отступила к порогу, -- теперь он знала, кто он, -- схватила мальчика, подняла и сказала: ,,всмотрись в него!" -- И он увидел, что мальчик и лицом, и волосами, и глазами походил на него и что на щеке у ребенка было большое красное пятно, как от ожога. Он молча повернулся и вышел из дома. Но с этой минуты крестьянка не знала больше покоя и не могла забыть взгляда своего прежнего возлюбленного. Она запустила свое хозяйство, все пошло вкривь и вкось, имение попало в руки ростовщиков, ее муж принужден был покинуть родину; а через год местными властями было получено письмо из Бразилии, в котором эта странная женщина, не сознаваясь в своем действительном проступке, -- признавалась в совершенном ею поджоге и подтвердила невинность работника. Она описывала подробности своего преступления, объясняли его безумной потребностью света и возбуждения, -- и делала это так правдоподобно, что ей вполне поверили. Но работник, которого хотели вознаградить за понесенные им убытки, исчез, и не см тря на все старания, не удалось узнать его местопребывания.

 -- Что за странная женщина! -- вскричала с удивлением Франциска. -- Я ее совершенно не понимаю, ни одно из ее побуждений мне не понятно. Любила ли она этого работника? И неужели она любила его только в продолжение одной ночи? Стыдилась ли она его? Но даже и в таком случае возможна ли подобная жестокость? Да и вообще крестьяне вовсе не так щепетильно относятся к престижу добродетели.

 -- Вообще, конечно, нет, -- отвечал Ламберг, -- но иногда, особенно между протестантами, и среди крестьян соблюдается необычайная строгость нравов. Там мы видим непоколебимую преданность древним преданиям, встречаем пуританизм освященных временем порядков, не подчиняющихся никакому требованию страсти. Легко себе представить, что таким образом воспитанная девушка, до последней степени непоколебимая и консервативная, -- как могут быть консервативны лишь женщины, проникнутые каким-нибудь убеждением, -- что такая девушка, говорю я, скорее поступится своим счастьем и своим сердцем, чем известными формами жизни. Я не сомневаюсь, что она любила работника, так сильно любила, что принесла ему в жертву свою девственную чистоту. А после этого она, может быть, почувствовала себя такой униженной и так низко павшей, что никакое искупление не казалось ей достаточным ни для него, ни для себя самой. Красное пятно на щеке ребенка говорит мне о неслыханной борьбе в сердце матери.

 -- Если ты представляешь себе это дело именно так, Георг, то и я начинаю иначе смотреть на эту женщину, -- сказала Франциска задумчиво. -- Конечно, сами события говорят за себя, но мы отвыкли от бережливости в словах и хотели бы немедленно сделать понятное еще более понятным, именно мы, женщины, -- прибавила она, извиняясь.

 -- Очевидно, что муж крестьянки ничего не знал обо всем этом, -- продолжал Ламберг, -- и совместная жизнь с женой должна была иметь для него что-то жуткое. В этой сфере людям трудно бывает высказываться, и их тайны, как и их заботы, каменеют вместе с ними.

 -- С другой стороны слишком большая свобода речи, господствующая между образованными людьми, также не способствует облегчению жизни, -- вмешался в разговор Каэтан. -- Молчание приводит, по крайней мере, к решению, а излишнее многословие притупляет импульсы и способствует никоторому легкомыслию, излишней смелости поступков. Это одна из главных причин, почему бывает так мало счастливых браков. Женщины не чувствуют этого, они плещутся с наслаждением в словесном элементе, но мужчина испытывает потребность безмолвия.

 -- Следовало бы иметь одну немую и одну говорящую жену, -- сказала Франциска. -- Так сделал граф фон Глейхен, но я готова поклясться, что немая говорила чаще, а говорящая молчала больше, чем ему этого хотелось.

 -- Но все-таки этого не должно быть, -- проговорил Борзати, -- по крайней мере, я знаю случай, когда был заключен именно такой двойной брак и длился многие годы в безмятежном спокойствии. Это была совершенно своеобразная идиллия, и редко случается, чтобы настоящая жизнь рисовала нам течение судьбы человеческой подобно древней легенде.

 Господин де Ланда, человек обладавший большими средствами, жил в роскошном доме в одном дачном местечке, недалеко от города. Десять лет назад он женился, и этот брак, от которого он имел уже двух сыновей, -- мог быть назван вполне счастливым браком, так как его жена была предана ему всей душой и обладала спокойным, ровным и веселым характером. Однажды утром господин де-Ланда прогуливался по саду и, подойдя к решетке, отделявшей его участок земли от соседнего, увидел по ту сторону решетки красивую молодую особу, которая ответила улыбкой на его почтительный поклон. По наведенным им справкам оказалось, что в соседнем доме недавно поселился вдовец, отставной полковник, человек уже преклонного возраста, и что молодая особа его дочь. Теперь господин де Ланда ежедневно отправлялся к тому месту откуда в первый раз увидел девушку. Стояло лето, и красавица проводила в саду целые дни. Мимолетные приветствия превратились в разговоры, потом начались совместные прогулки по парку господина де-Ланда, а маленькая калитка между садами не мало способствовала их случайным встречам. Господин де-Ланда приносил книги, мадемуазель Жозефа читала их; господин де-Ланда предложил свое сердце, мадемуазель Жозефа приняла его. В начале осени полковник умер; после его смерти выяснилось, что его имущественное положение было сильно расстроено и что Жозефа принуждена искать себе заработка. Тогда господин де-Ланда объявил ей, что готов бросить семью, чтобы принадлежать всецело ей одной. Девушка была в большом затруднении не потому, что она не отвечала на его чувство, -- напротив, она любила его со всем пылом молодости, хотя он был на пятнадцать лет старше ее -- но ее честность не позволяла ей разрушить его семейное счастье, отнять у жены мужа, у детей -- отца.

 -- Я буду для тебя всем, чем ты хочешь, -- сказала она ему, -- только не делай меня преступницей в отношение тебя и твоих.

 Господин де-Ланда был слишком прямой человек, чтобы долго переносить разлад и неловкость подобного положения. Он решился положить конец всяким колебаниям и откровенно рассказал своей жене, как обстоит дело. Она, разумеется, все это давно предчувствовала и понимала, что беда надвигается. Немного помолчав, она ответила:

 -- Развестись с тобою я не могу, -- это было бы моею смертью. Но если ты не можешь жить без Жозефы, возьми ее к себе, я приложу все свои старания, чтобы жить с ней под одной кровлей.

 Господин де-Ланда был поражен подобным предложением, но он скрыл свое волнение и вышел из комнаты, ничего не ответив жене.

 Он еще более удивился, когда Жозефа, по-видимому, нисколько не огорчилась и не обиделась переданным ей предложением. Она смело смотрела в глаза этому необычайному положению и в тот же день отправилась к госпоже де-Ланда. Она была поражена ее добротой и душевным величием, отблагодарить за которые она надеялась только соревнованием в этих добродетелях. Немедленно были заключены условия. С внешней стороны не представлялось никаких затруднений: Жозефа делалась с этого времени доверенным лицом в доме, как бы заведующей хозяйством, а госпожа де-Ланда посвящала себя воспитанию детей. Нет страсти, которой не коснулся бы со временем серый будничный оттенок. То, что сначала казалось интересным, как всякое новое приключение, и даже опасным, -- обратилась понемногу в привычку, чувство чего-то неразгаданного заменилось постоянным сердечным согласием. Обе женщины вели мирный образ жизни, исполняя свои обязанности и проводя вечер за вечером в одной и той же комнате, за одним и тем же столом, занимаясь рукоделиями или починкой белья и разговаривая о "нем", который в это время навещал знакомых или путешествовал и с которым они были неразлучны своими чувствами, помыслами и речами. Сыновья находили вполне естественным новый порядок в доме, они были с Жозефой на "ты" и обращались с ней, как с другом. Прошел двадцать один год, и господин де-Ланда скоропостижно скончался. Когда прошли первые дни тяжелого горя, госпожа де-Ланда как-то вечером заговорила с сыновьями о будущем. Вошла Жозефа, подошла к старшему сыну, подала ему ключи, которые так долго были в ее распоряжении и сказала, что теперь он должен действовать по своему усмотрению и что она ожидает его приказаний. Молодой человек не знал, что ему на это ответить, но госпожа де-Ланда взяла у него из рук ключи и отдала их назад Жозефе со словами.

 -- Нет, Жозефа, все остается по-старому.

 И так обе женщины продолжали жить своею прежнею жизнью, сидели по вечерам, как прежде, около лампы и говорили о "нем", уже умершем, о его достоинствах и недостатках, о том, что он делал и говорил и что многие черты характера сыновей напоминают его. Они понимали друг друга с одного взгляда, с одного слова, как две родные сестры, неразрывно связанные долгой совместной жизнью.

 Каэтан, пришедший в восторг от этого рассказа, сказал, что он представлял себе довольно печальной супружескую жизнь исторического или, вернее, мифического графа фон Глейхена.

 -- Я вижу двенадцать или пятнадцать человек детей, и никто хорошенько не знает, кто из них дитя турчанки и кто -- позднейшей супруги; обе женщины постоянно готовы вцепиться друг другу в волосы; его собственный замок становится для графа самым неприятным местопребыванием и, может быть, в глубокой старости он уйдет в Святую землю только для того, чтобы избавиться от своего семейства. Но вы обратили меня в другую веру, милый Рудольф. Если члены графской семьи были такими же замечательными людьми, как семья де-Ланда, то я должен стыдиться своего скептицизма.

 -- Если бы у Жозефы были дети, то кто знает, не стала ли бы госпожа де-Ланда ревновать ее, -- заметила Франциска. -- Я не могу представить себя на месте ни той, ни другой женщины, хотя я сознаю, что влечение, составляющее для вас, мужчин, самое существенное в любви, для нас имеет гораздо меньше значения, чем вы думаете. Самая грубая женщина в этом отношении менее материальна, чем самый нежный мужчина.

 -- Ты слишком хвалишь женщин, -- возразил Георг Винценц, -- из этого я заключаю, что ты лучше знаешь мужчин. Я согласен с тем, что мужчины понимают чувственность в более простом смысле, если можно так выразиться. Но тем глубже чувствуют они свое общение с природой, которой должно быть неприятно всякое извращение и искажение ее естественных потребностей. Вообще, что это значит, -- мужчины, женщины? Я решительно не знаю, что делать с этими общими понятиями по образцу французских сборников изречений. Можно разговаривать, в частности, о господине таком-то и госпоже такой-то.

 -- Помнишь, Рудольф, -- обратилась Франциска к Борзати, -- историю некоего Мейера, жившего также с двумя женами и так гордившегося своим сыном, родившимся у него от его законной супруги? Но этот сын был у нее не от мужа, а от одного двоюродного брата. Жена Мейера была странным существом, полу-героиней, полу-рабой, и изменила мужу из любви к нему. Помнишь, Рудольф? Нам рассказывали эту историю несколько лет назад, когда я гостила в Нюренберге, а ты приехал туда за мной.

 Борзати кивнул головой.

 -- Да, я помню, -- ответил он. -- -В обществе, где рассказывали эту историю, кто-то хотел доказать ею, что нравственность современной немецкой буржуазии сильно упала, а я при всем желании мог вывести из нее только одно заключение, а именно, что судьба должна относиться с уважением ко всякому надменному болвану.

 Его звали Петром Ганнибалом Мейером. Это был самонадеянный хвастун, неуживчивый, как хомяк, и злостный, как блуждающий огонь. У него был зажиточный кузен Юлиус, -- назовем его раз навсегда этим именем, -- и этот кузен был помолвлен с миловидной, но не особенно далекой девушкой. Петр Ганнибал Мейер позавидовал своему кузену, что у него такая красивая невеста, и решился отбить ее у него. Добродушная Цилли, так звали девушку, была ослеплена достоинствами своего нового претендента и надеялась, что с ним ее ожидает гораздо более блестящая будущность, чем с честным и скромным кузеном Юлиусом. Вскоре после свадьбы Петр Ганнибал начертил ясене свою программу супружеской жизни. Он объявил ей, что хочет иметь семерых сыновей и каждому из них он заранее определил карьеру; между ними были офицер, чиновник, помещик, владелец судна и даже суперинтендент.

 -- Мы будем основателями нового рода, -- сказал он, -- династии Мейер; через тридцать или сорок лет здесь будет его превосходительство господин Мейер, там барон Мейер, здесь генерал Мейер, там советник правления Мейер. Поэтому торопись, Цилли! Ты должна только хотеть, -- все удается тому, кто умеет хотеть.

 Молодой женщине это было не особенно приятно, так как она отлично понимала, что самая тяжелая часть этой работы падет на ее плечи. Она простодушно заметила, что Господь Бог вместо сына может послал им дочь, но Петр Ганнибал нашел этот аргумент крайне неубедительным.

 -- Я сам себе Господь Бог, -- сказал он дерзко, -- исполняй свой долг и оставь Господа Бога в покое.

 Но Петр Ганнибал был обманут в своих надеждах. Проходил срок за сроком, он удивлялся, чувствовал себя оскорбленным и униженным, насмехался над женой, спрашивая ее, когда же наконец ее милость разрешится. Прошло два года, он окончательно потерял терпение, прогнал служившую у них старую некрасивую служанку и взял на ее место свежую, полную крестьянскую девушку, сделавшуюся его фавориткой, а Цилли, как золушка, должна была своими услугами услаждать их медовый месяц. Опять проходил месяц за месяцем, но надежды Петра Ганнибала на прибавление семейства все не оправдывались. За это время он совсем изменился и только ходил из одной пивной в другую, яростно осуждая политику Бисмарка, которого он был заклятым врагом, -- и вообще критикуя современное положение вещей. То коммерческое дело, которым он занимался, не приносило никаких доходов, и он постоянно носился с мыслью найти новые источники богатства. Таким образом он попался в руки одного пользовавшегося плохою славою спекулянта по постройкам и тот описал ему самыми соблазнительными красками одно имение, приобретя которое можно было, по его словам, нажить целое состояние, и которое продавалось будто бы баснословно дешево. Как ни был лаком Петр Ганнибал Мейер на всякого рода приманки, он все-таки не мог собрать такую сумму, а так как никто не соглашался открыть ему кредит, то он вспомнил о кузене Юлиусе. Он приказал своей испуганной жене идти к ее прежнему жениху и попросить у него денег. Когда она отказалась исполнить его приказание, он пригрозил ей разводом и не упустил случая попрекнуть ее тем грехом упущения, который она имела на своей совести.

 -- Почему же ты можешь знать наверно, что именно я в этом виновата? -- спросила испуганная и оскорбленная женщина, которая и сама жаждала сделаться матерью.

 Но она покорно замолчала перед выражением неизмеримого удивления на лице Петра Ганнибала. Смелость подобного сомнения даже развеселила его, и он стал насвистывать свою любимую арию из Фрейшютца. Цилли отправилась в свой тяжелый путь. Когда наступил вечер, она принесла просимые семь тысяч марок и рыдая бросилась на грудь своему обожаемому Петру Ганнибалу. Через несколько недель она сообщила мужу, что ожидает радостного события, и не прошло года, как Карл Теодор, первый из Мейеров, увидел Божий свет. Петр Ганнибал принимал поздравления и пожелания своих знакомых, как дань благодарности, подобающей победоносному герою, и разгуливал по городу с таким видом, как будто никто до этого времени не совершал ничего столь изумительного. Служанка лишилась его благосклонности, и Петр Ганнибал беспрестанно расхваливал теперь в ее присутствии добродетели Цилли. Но раздосадованная и завистливая девушка не могла скрыть свои злые подозрения, и не слышно скользила по дому, как человек, разыскивающий причину запаха дыма. Петр Ганнибал купил участок земли, обнес его изгородью и целыми часами прогуливался по песчаному грунту, погрузившись в широкие планы и так же гордясь тем, что он помещик, как и тем, что он отец многообещающего отпрыска рода Мейер. Служанка в это время преследовала свои цели. Она сумела ловко обойти Цилли, на которую после рождения ребенка часто находили приступы грусти, -- и в ее намеках, недомолвках, умалчиваниях и вырвавшихся во сне словах увидела несомненное подтверждение своих подозрений. Тогда она начала делиться своими догадками с соседями, начались сплетни и перешептывания, послышались шутки и язвительные слова, но Петр Ганнибал был закован в свое высокомерное самообожание, как в непроницаемый панцирь. Тогда прибегли к тому ядовитому средству, которое обыкновенно употребляется в буржуазном обществе, когда трусость и коварство заключают между собою союз, -- к анонимным письмам. Петру Ганнибалу понадобилось не мало времени, чтобы постичь непостижимое. В первом припадке ярости он перебил в кухне все горшки и тарелки. Служанка, под предлогом его успокоить, еще более подзадоривала его, уверяя, что виновник этих позорных слухов никто другой, как кузен Юлиус. Разъяренный Петр Ганнибал надел свой праздничный сюртук, взял арапник и отправился к кузену Юлиусу. Кузен Юлиус спокойно сидел в своем конторском кресле, когда Петр Ганнибал ворвался в комнату. Это был мужчина представительной наружности, с круглым, полным лицом и закрученными кверху усиками, блестевшими, как вычищенный ваксой сапог. Петр Ганнибал сильно шумел и так неосторожно размахивал арапником перед самым носом кузена Юлиуса, что этот кроткий, как ягненок, человек выказал что-то похожее на гнев. Ему никогда не пришло бы в голову выдать все еще любимую им Цилли, но, когда он увидел перед собою этого человека, эту смесь хвастовства, самодовольства, бессилия и самоуверенности, злоба, как вино, бросилась ему в голову. Он забыл всякую осторожность, забыл данное слово и помнил только попранную и оскверненную душу той женщины. Он в резких выражениях подтвердил сущность дела, а затем вышел из комнаты. Петр Ганнибал стоял, как побитый, опустив голову. Несмотря на проливной дождь, он отправился в имение и долго ходил взад и вперед, как Тимон, покинутый друзьями и убежавший в пустыню. На другой день он заболел и прохворал несколько месяцев, пользуясь самым заботливым уходом Цилли и молодой служанки. Когда он встал с постели, он стал молчаливее и имел таинственный вид человека, глубоко погруженного в обдумывание важных предприятий. Он чувствовал себя жертвою обмана, как будто на его текущий счет была внесена фальшивая запись, как будто в его дебет было внесено то, что следовало внести в кредит. Он долго обдумывал проект поездки в Африку для открытия новых бриллиантовых месторождений, потом занялся изобретением аппарата для доения коров, наконец задумал издавать газету. Все эти беспокойные стремления имели одну и ту же цель. Как раз в это время был утвержден в ландтаге тот железнодорожный проект, в осуществление которого верили только немногие обитатели городка, подпавшие волшебной власти спекуляции. Теперь участок Петра Ганнибала против ожидания сильно повысился в цене. Конечно, до той баснословной суммы, о которой он некогда мечтал, было далеко, но во всяком случае он получал значительную выгоду. В один ясный летний день вышел он из дому в праздничном сюртуке, белом галстухе и с круглой шляпой на голове и направился легкими шагами к дому кузена Юлиуса.

 -- Милый Юлиус, -- сказал он кузену, -- тебе пришла несчастная мысль усумниться в законности моих супружеских и отцовских прав.

 -- Усумниться? -- прервал его удивленный Юлиус, -- но сомнений у меня ни в каком случае не было.

 -- Пожалуйста, не говори, -- продолжал Петр Ганнибал резким тоном, -- ты выразил сомнение. Но тебе не удастся поколебать мои непоколебимые убеждения. Твои доказательства тают перед моим здравым суждением, как масло на сковороде. И как ты можешь меня оспаривать? Что ты можешь мне доказать? Чем ты мне докажешь, что в жилах моего сына течет не моя кровь? Ничем! И так я требую уважения к чувствам отца, мой милый Юлиус. Ты мог случайно ввести меня в заблуждение относительно моего прошлого, но моего будущего ты не можешь отнять у меня, -- оно сидит за моим столом, живет в моем доме. Но я пришел сюда не для того, чтобы философствовать с тобою, но чтобы удовлетворить твои материальные требования и обеспечить мои нравственные требования от дальнейших интриг.

 С этими словами Петр Ганнибал вынул из бумажника семь тысячных ассигнаций, положил их на стол, стоявший между ним и безмолвным кузеном Юлиусом, и вышел из комнаты, высоко подняв голову. Кузен Юлиус смотрел ему вслед, разинув рот от удивления. Он схватил ассигнации, посмотрел их на свет и покачал головою. -Вдруг он разразился громким смехом, от которого чуть было не задохнулся, так что принужден был расстегнуть жилет и ворот рубашки. Только когда он выпил стакан воды с коньяком, его шумная веселость немного стихла. Но еще несколько дней спустя не раз случалось во время прогулки, что его серьезное лицо щелкунчика внезапно искажалось гримасой и, чтобы не поддаться непреодолимому щекотанию в горле, он прикусывал зубами набалдашник своей трости.

 Но смех малолетних составляет гордость взрослых. Петр Ганнибал ощущал в своей груди такое отрадное, блаженное чувство, что купил в мясной лавке только что заколотого поросенка, которого приказчик тут же выпотрошил, и, обвив ему уши гирляндой из лавровых листьев, передал покупателю.

 -- Браво! -- сказал Петр Ганнибал, -- лавры здесь необходимы: свинья и лавр должны быть вместе.

 Со своею приятной ношей подошел он к воротам своего дома, где стоял маленький Карл Теодор, угловатый мальчик с чересчур длинными руками и блестящими глазами. Петр Ганнибал одел мальчику лавровую гирлянду на его коротко остриженную голову и с сияющим лицом вошел к обеим женщинам, ведя правой рукой сына и держа в левой руке поросенка. Цилли поцеловала сына в лоб, а служанка занялась поросенком. Потом Петр Ганнибал снял со стены гитару и спел чувствительным, дрожащим голосом арию из Фрейшютца.

 -- Я чувствую себя как будто вновь родившимся, -- сказал он вечером, ложась спать. -- Я познал людей и воздал им по заслугам. Петр Ганнибал не нуждается в людях: ему довольно самого себя.