Не веселое это было Рождество для Малаволья. Луку около Нового года призвали вынимать жребий, и он вынул дурной нумер; ему, бедняге, во всем не везло. Но он пошел в солдаты, не поморщившись, как будто ему только мозоль вырезали. Тем не менее, его брат Нтони, провожавший его на станцию, в лихо заломленной набекрень матроской фуражке, считал своим долгом утешать его: дескать, "это ничего, вот и я тоже был солдатом". День был дождливый, и на дороге грязи было чуть не по колено.

 -- Ты меня не ходи провожать, -- говорил Лука своей маме, -- до станции далеко, ишь какое времечко.

 Парень с узелком под мышкой постоял на крылечке, поглядел, как дождь обливал деревья, под которыми он вырос, потом поцеловал руки у деда и у мамы, обнял Мэну и братьев и ушел.

 Маруся долго глядела ему вслед, как он шел по улице, перепрыгивая через лужи, бережно подвернув еще дома свои штаны, хотя эти штаны он носил последний день. Такой уж он был бережливый -- в деда.

 -- Ну, этот не станет писать, чтобы ему денег присылали, -- подумал дедушка Нтони, -- а Бог продлит его дни, так еще успеет и нам помочь.

 -- Мама! -- крикнул Лука, взглянув еще раз на родимое гнездо, на бедную мать, безмолвно, как образ Богоматери Всескорбящей, стоявшую на крыльце. -- Мама, Бог даст скоро выслужу, так отпишу, и когда меня ждать домой -- напишу; вы меня, смотрите, все приходите встречать.

 И этих словечек своего сына никогда во всю свою жизнь, покуда ей навеки не закрыли очей, не забывала, Маруся. А теперь ей тоже было больно думать, что вот скоро "Провиденцу" станут на воду спускать, и для семьи это будет большой радостью, и все село соберется, как на праздник, а Луки не будет; он будет далеко, далеко...

 Действительно, "Провиденцу" Зуппида скоро совсем отделал, и вся деревня помогала ее спустить к воде. Весело и шумно было в селе.

 -- Этот старый черт Зуппида важно ее обладил, толковали соседи: ведь она хуже старого башмака была, а теперь, ишь, какая красавица стала.

 И в самом деле "Провиденца" стала красавицей. Бока так и светились свежей, гладкой осмолкой, красная широкая полоса кругом охватывала ее по борту, на носу красовалась фигура св. Франческа, с длинной, седой бородой, точно из ваты. Даже Маруся, с самой смерти мужа не решавшаяся глядеть на лодку, теперь помирилась с ней, как с будущей кормилицей семьи.

 Когда "Провиденцу" спустили на воду, она показалась еще красивее; как уточка, подняв нос, колыхалась она на зеленых волнах, заигрывавших с ее отливающими светом боками. Дедушка Нтони тоже не мог ею налюбоваться. Он стоял на берегу, расставив ноги заложив руки за спину, и прищуривал глаза, как обыкновенно их прищуривают старые рыбаки, когда им хочется полюбоваться солнцем. А солнце, хотя и зимнее, было хорошее, ласковое. Бирюзовое море уходило в неведомую даль, искрясь и сверкая; небо было ясное; сзади села поля покрывались сочной зеленью.

 Так возвращается ясный солнечный свет и отрада свежего утра очам, пролившим много слез, очам, видевшим небо и море черными как смола. Так обновляется в мире все, как обновилась "Провиденца". Немного смолы, немного краски, четыре-пять здоровых досок -- и она опять молода и красива. Не видят только возврата этих радостей те очи, которые уже не плачут более -- очи, сомкнутые смертью.

 -- Не судил Бог Севастьянушке порадоваться, -- думала Маруся, вернувшись домой и принимаясь за кросна, живо напоминавшие ей мужа. И весь ткацкий станок, и челно он ей и выделал, и наладил. В доме ей все напоминало покойного. Его сапоги, еще почти совсем новые, стояли под кроватью, и на стене еще висела его рыбацкая непромокаемая рубаха. Мэна, помогавшая маме налаживать уток, тоже чувствовала боль в своем молодом сердце; она думала о том, что Алфей собирался идти на работу в отдаленный городок Пикоку, и что он хочет продать своего осла. Бедная скотинка!

 У молодых людей коротка память. Они глядят только на восток; назад оборачиваться не любят. На запад оглядываются старики: они уж столько, столько раз видали, как восходит солнце.

 -- Теперь, как мы "Провиденцу" опять в море спустили, -- наконец решилась однажды сказать ей мать, -- дедушка твой опять стал частенько с дядей Луковкой беседовать. Я еще их сегодня видела вместе.

 -- Дядя Фортунато Луковка богат; ему делать нечего, так он бродит себе по селу, ну и встречаются с дедом, -- отвечала девушка.

 -- Богат-то он богат, и у сына его, у Брази, всякого добра будет вволю, слава тебе Господи! Да благодаря Бога, и мы теперь опять людьми станем. Долг заплатим, так и о другом о чем можно будет подумать. -- И мать многозначительно поглядела на дочку.

 На селе далеко не все разделяли радужные надежды семейства Малаволья, обрадованных обновлением "Провиденцы". И даже дядя Луковка неодобрительно покачивал головой.

 -- Оно хорошо, а тоже Бог знает, какой жребий вынется Малаволье, -- говорил он. Коли что не так -- вот они и пропали. Дом к Крочифоссо попадет, а лодку Зуппида заберет. Ведь и ему еще не все деньги за починку заплачены.

 -- Главное-то не долг. Долг что! А вот налоги!

 Нынче опять стали поговаривать о новых налогах, -- ворчали старики.

 -- Говорят, на соль пошлину хотят увеличить -- вот ты тут и соли рыбу, и надейся на улов. Куда ее без соли-то, рыбу, денешь?

 -- И смолу будто, говорят, хотят податью обложить. Пошкурным налогом грозятся.

 Пошкурным налогом поселяне называли налог на домашний скот.

 -- Скоро, братцы, и воду станут обкладывать. Хоть воды не пей.

 -- Ну, что такое "Провиденца"! -- восклицал скептик и республиканец дон Франко, аптекарь; -- заплатанная лодка: все равно, что алфейный сироп на растворе гумми-арабика. Вы вот увидите, что этого бедного деда Нтони налогами задавят. Да и нас всех задавят.