Малаволья бились, сколько могли, чтобы зарабатывать деньги. Длинная брала заказы на тканье и нанималась стирать белье. Дедушка Нтони с внучатами нанимался в поденщину и трудился сколько сил хватало. Когда ломота в костях совсем его в крюк сводила, старик оставался дома и починивал сети, паруса, приводил в порядок рыболовные инструменты; он был на все это мастер, и дело его боялось. Лука ходил работать на вновь строящийся железнодорожный мост, где ему платили по пятиалтынному в день; младший Нтони уверял, что этого не хватит на заплаты для рубах, которые изнашивались от перетаскиванья камней на спине, но Лука не жалел не только рубах, но даже и плеч. Алеша ловил раков и съедобных раковин на отмелях около утесов и носил их продавать в соседний городок, где за них давали по двугривенному за фунт и домой возвращался с окровавленными ногами.

 Кум Зуппида брал добрые гроши за заплаты, которые клал на "Провиденцу", но Малаволья могли платить эти гроши, потому что, слава Богу, у соседей всегда находились сети, требовавшие починки, железнодорожному мосту нужно было многое множество каменьев, горожане любили раков, когда могли их покупать не дороже двугривенного за фунт, на холст был спрос, и белья можно было стирать сколько хочешь, покуда руки не окоченеют в воде.

 Наступил день поминовения усопших. Дядя Крочифоссо бродил взад и вперед по селу, заложив руки назад. Глаза у него стали какие-то змеиные.

 -- Это дело без судебного пристава не обойдется! -- объяснял он общинному секретарю, дону Сильвестро, и попу, отцу Джан-Мариа.

 Когда дедушка Нтони узнал о таких речах Деревянного Колокола, он сам к нему пошел.

 -- Не понадобится тут никакого судебного пристава, дядя Крочифоссо, -- успокаивал он своего кредитора. -- Малаволья всегда были честными людьми и с приставами не знались.

 -- Да и мне не пристав нужен, -- мне деньги мои нужны, -- ответил Крочифоссо.

 Разговор, благодаря вмешательству священника, окончился тем, что Деревянный Колокол согласился денег подождать до Рождества; а 55 франков, уплаченные ему Марусей, собиравшей эти деньги копейка по копейке и прятавшей их в чулке под постелью, пошли как бы в уплату процентов.

 -- Ну-да, вот это так, -- ворчал молодой Нтони: -- день и ночь работаем на дядю Крочифоссо. Как только франк накопили, так его Деревянный Колокол и сцапает.

 Дед и Маруся утешали себя мечтами о лете. Рыба тогда лучше ловится, много можно будет насолить; индейских смокв народится -- можно будет хорошо продать. Они полагали, что можно будет принять участие в ловле тунца, самой выгодной рыбной ловле, или даже за пилой-рыбой поохотиться. К тому времени Фортунато "Провиденцу" совсем в порядок приведет. Ребятишки внимательно вслушивались в эти разговоры, происходившие обыкновенно на крылечке или в кухне, после ужина. Но молодому Нтони, который повидал всякие страны и знал свет лучше остальных семейных, эти речи наскучили. Нтони предпочитал по вечерам бродить около харчевни, где всегда толпилось столько праздных людей, или ходить к куме Зуппиде, под предлогом наблюдения за починкой "Провиденцы", а в сущности для того, чтобы поболтать с Варварой Зуппида, которая, завидев парня, всегда приходила сама подкладывать прутья в огонь, горевший под котлом со смолой.

 -- Когда в море будете на "Провиденце", -- говорила Варвара, -- вспомните, что я тоже работала.

 Перед Рождеством, впрочем, все Малаволья стали частенько похаживать к Зуппиде, ибо им хотелось, чтобы лодка была готова к Рождеству. Все село готовилось к празднику. Свежими зелеными ветвями и золотыми апельсинами обвешивались образа, кивоты и статуи святых во всех домах. Дети толпами бегали за рождественскими музыкантами, горными жителями с волынками, которые обыкновенно обходят всю страну и наигрывают перед каждым домом, у которого выставлен образ Богородицы, изукрашенный зеленью и плодами, а ночью лампадами и свечами. А у какого крестьянского дома не выставлено этих образов? Только в доме Малаволья не было заметно никаких приготовлений, и статуя Доброго Пастыря, Христа с агнцем на раменах, оставалась неукрашенная в темном переднем углу горницы. Рождество приближалось, а с долгом они еще не расплатились.

 Дедушка Нтони должен был отправиться на церковную площадку -- обычное местопребывание Крочифоссо, и снова вступить с ним в переговоры.

 -- Что же мне делать, дядя Крочифоссо, -- говорил старик Нтони, -- коли нет у меня денег? Из камня крови не выжмешь. Подождите вы до июня, сделайте такую милость. Или уж забирайте себе и "Провиденцу", и дом забирайте, потому что у меня, кроме дома и лодки, нет ничего.

 -- Нечего мне пустые речи говорить, -- отвечал дядя Крочифоссо. -- Уверяли, что вы честные люди, а теперь о "Провиденце", да о доме толкуете.

 Дядя Крочифоссо совсем измучился за последнее время: потерял и сон, и аппетит. Его даже лишили возможности отводить душу тем, что, дескать, "уж тут без судебного пристава не обойдется", потому что как только он о приставе заговорит, так сейчас к нему либо дон Сильвестро, либо отец Джиан-Мариа от имени Нтони идут и просят о снисхождении. Он даже на свое привилегированное место, на площадь стал опасаться приходить, чтобы им не попадаться. В селе стали его долг чертовыми деньгами называть. Он и с Пиедипаппера душу себе отвести не мог, потому что тот ему сейчас в ответ: Да полно тебе жалобиться. Ведь знаешь, что бобы были гнилые, гроша не стоили. Не я что ли тебе их помогал сбыть? Знаю я, что за бобы были!

 -- Ну, однако, эту услугу Пиедипаппера может не сделать! -- воскликнул однажды, разговаривая сам с собою, Крочифоссо. Видимо, ему пришла счастливая мысль, и он целую ночь не мог спать, обсуждая ее, а на другое утро чуть свет побрел к Пиедипаппера. Пиедипаппера вышел на его стук на крыльцо, еще заспанный зевающий, глаз не протерев.

 -- Ты бы, братец, -- заговорил посетитель, -- вот что сделал. Мы как будто промеж себя продажу устроили. Ты будто у меня долг на Малаволья купил. Тогда можно будет к нему как будто от тебя бумажку с приставом прислать. Тебе ничего. Про тебя не станут говорить, что проценты чертовы берешь. А ты, значит как будто мне заплатил. Ну, о своих деньгах и хлопотать будешь.

 -- Эк тебе выдумка-то эта полюбилась! -- ухмылялся Пиедипаппера. -- До зари меня разбудил.

 -- Да тоже вот ты хотел взять у меня в винограднике прутья виноградные, сухие. Так я больше за этим тоже пришел. По-соседски -- возьми их себе, пожалуй.

 -- Ну что-же, пожалуй, -- отвечал Пиедипаппера, -- пожалуй, посылай за судебным приставом. Только чтобы расходы все твои.

 -- Недаром каркают спозаранку эти два старые ворона, -- говорила соседка Гролия, отпирая утром крыльцо и увидев Крочифоссо у Пиедипаппера: -- плохой подарочек, надо быть, готовят бедным Малаволья. Мало у них горя-то и без того.

 Перед каждым домом красовались киоты, богато убранные зеленью, цветами и апельсинами, а вечером ярко горели восковые свечи; горные пастухи с волынками по вечерам наигрывали свои молитвы и славили Христа-младенца. Дети играли грецкими орехами на улице, и если Алеша останавливался перед ними и глядел на игру, не принимая в ней участия, они кричали ему:

 -- Убирайся ты, не мешай, коли орехов не припас. Вас скоро из дома выгонят.

 И в самом деле, как раз в сочельник приехал к Малаволья пристав, в коляске даже, так что все село сбежалось на него глядеть. Пристав, уехав, оставил в переднем углу около киота исписанный лист гербовой бумаги.

 -- Видели пристава-то? к Малаволья приезжал, -- толковали соседки; теперь их как липочку оберут.

 -- Вот тебе и свадьба! Говорили, что и Мэна за Брази выходит, и Нтони будто бы жениться собирается.

 -- Уж какая тут свадьба, коли пристав стал ездить...

 -- Ну, эка важность, что пристав! -- заступалась Варвара Зуппида; -- пристав не ест людей.

 И действительно правда, что пристав людей не ест; но всю семью Малаволья его появление словно громом пришибло. Они безмолвно сидели в кучке на дворике, и в этот день даже и за стол пообедать никто не садился.

 -- Ах, дьявол их возьми! -- наконец заругался молодой Нтони; -- работаем-работаем, как каторжники, а они еще нам вон приставов посылают!

 -- Что-же мы делать-то будем? -- спросила Длинная. -- Что нужно было делать, -- не знал и сам дедушка Нтони. Наконец, он взял привезенную приставом гербовую бумагу и, забрав с собою старших внучат, пошел к дяде Крочифоссо просить его, чтобы он принял за долг "Провиденцу", которая теперь была починена на славу. У бедного дедушки Нтони дрожали голос и руки, как в тот день, когда он узнал о смерти Севастьяна.

 -- Да, я что же? -- отвечал Деревянный Колокол. -- Я теперь в это дело не мешаюсь. Я продал долг Пиедипаппера. Уж вы с ним ведайтесь.

 Пиедипаппера, увидав приближавшихся к нему Малаволья, зачесал в затылке.

 -- Что же я-то поделаю? -- отвечал он на просьбы старика. -- Я, знаете сами, человек бедный; в деньгах нуждаюсь. А с "Провиденцей" куда я деваюсь? Она не к моему ремеслу. Вот коли и Крочифоссо согласен, мы похлопочем, может как-нибудь и вам продать поможем. Вот я к нему схожу, -- живо вернусь.

 Бедняги остались ожидать его возвращения и присели на низенький заборчик его дома. У них не хватало духа взглянуть друг другу в лицо. Они посматривали вдоль улицы, в ту сторону, с которой должен был появиться Пиедипаппера.

 Наконец он появился. Тихо он двигался, хромая: нога мешала. А впрочем, иногда и с хромой ногой он прыток бывал.

 -- Говорит, -- крикнул он еще издали, -- что рухлядь одна; никуда не годится лодка. Мне, ей Богу, жалко; только не могу ничего поделать.

 Так Малаволья и вернулись домой со своей гербовой бумагой в руках.

 Однако надо было что-нибудь предпринимать, потому что сказывали, будто бы эта гербовая бумажка, спокойно лежавшая на киоте с образами, способна съесть и киот, и образа, и дом, и всех его обитателей.

 -- Надо бы у дон Сильвестра, у общинного секретаря совета спросить. Захватите-ка с собой парочку кур, может он вас и надоумит, -- посоветовала Маруся.

 Дон Сильвестро сказал, что действительно времени терять нельзя, и послал их в город к хорошему адвокату, доктору прав, господину Шипиони.

 Шипиони был молодой человек, но по части разглагольствований всех своих старых коллег мог заткнуть за пояс без малейшего усилия. Старые адвокаты только рот откроют, и за это по сотне рублей берут, а он говорил сколько душе угодно и довольствовался десятью рублями.

 Господин адвокат Шипиони делал себе папиросы, когда к нему пришли Малаволья, но сразу принять их не мог по каким-то соображениям, и велел приходить позднее. Когда пришли позднее, он опять отложил аудиенцию. Малаволья всей семьей к нему ходили, даже Длинная с Лией на руках приходила в первый раз, но потом вернулась домой, ибо иначе и ей, как мужчинам, пришлось бы потерять целый рабочий день. Наконец, когда адвокат удостоил их принять, когда прочел бумаги и кой-что мог понять из путаных объяснений, извлеченных чуть не клещами из дедушки Нтони, покуда остальные члены семейства стояли, прислонясь к стене, не смея даже дышать, адвокат расхохотался и долго хохотал самым задушевным смехом; стали хохотать и его посетители, сами не зная с чего.

 -- Вздор это, -- ничего не значит. И делать ничего не надо, -- объявил наконец ученый муж.

 Дедушка Нтони осмелился заметить, что ведь однако судебный пристав к нему приезжал.

 -- А пусть себе судебный пристав хоть каждый день ездит; вы не обращайте на это внимания; таким образом кредитору надоест наконец платить каждый раз судебные издержки. А взять с вас ничего не могут, потому что дом получен в приданое за невесткой, а если на лодку укажут, так мы от имени Зуппиды, ее чинившего и еще не получившего за починку всех денег сполна, заявим на нее претензию. Ведь ваша невестка никакого юридического касательства к покупке бобов не имела.

 Адвокат говорил без умолку, долго, не давая себе времени ни сплюнуть, ни даже в затылке почесать, говорил так много, -- гораздо больше, чем на 25 франков, -- что и дедушка Нтони, и его внучата заразились желанием поработать языком и разговорились на славу, защищая конечно свои интересы. Они удалились от адвоката начиненные его толкованиями, которые теперь старались растолковать друг другу, громко разговаривая все разом и неистово размахивая руками. Маруся, ожидавшая их дома, завидев их раскрасневшиеся лица и сверкающие глаза и заслышав их бойкие речи, почувствовала, что у ней камень с сердца свалился, и лицо ее просветлело в ожидании вестей о совете адвоката.

 -- Ну, что-же? -- спросила она.

 -- А ничего! Нам нечего бояться! -- спокойно отвечал дедушка Нтони.

 -- Да адвокат-то что же?

 -- Да адвокат-то и говорит, что нечего бояться.

 -- Да как же он это сказал?

 -- Э! он умеет сказать, что надо! Нечего говорит -- с головой человек. Не жалко и двадцати пяти франков.

 -- Да, наконец, что же он нам делать приказывает?

 При этом вопросе дедушка поглядел вопросительно на внучат; внучата, недоумевая, поглядели на деда.

 -- Ничего, -- ответил помолчав старик.

 -- Он нам сказал, что ничего не нужно делать, -- смело заговорил молодой Нтони. --Сказал, что не нужно совсем ничего платить этому Крочифоссо, потому что он ни дома, ни "Провиденцы" взять не может, потому что мы ему ничего не должны...

 -- А бобы-то?

 -- Бобы? Да, оно, конечно, -- бобы! -- отозвался дедушка.

 -- Бобы? Разве мы их съели, что ли? -- продолжал внук Нтони; -- в кармане у нас, что ли, его бобы-то? Дядя Крочифоссо ничего с нас взять не может. Адвокат нам так прямо и сказал.

 Затем последовало молчание. Маруся, казалось, вовсе не убедилась советами адвоката.

 -- Значит, он так и сказал, чтобы не платили? -- переспросила она.

 Молодой Нтони почесал затылок, а дед возразил:

 -- Оно конечно... это верно... бобы-то мы у него взяли; заплатить-то надо будет. Оно конечно...

 Теперь, когда с ними не было адвоката, ему опять стало сдаваться, что деньги следует уплатить. Малаволья всегда были людьми честными.

 Старик был сильно смущен, невестка плакала, закрыв лицо передником.

 -- Надо-бы нам к дону Сильвестро сходить, -- решил дедушка Нтони.

 И с общего согласия они опять всей семьей, как процессия, забрав с собой Марусю, которая в свою очередь захватила маленькую Лию, направились к жилищу господина общинного секретаря, дабы спросить его совета, как уплатить деньги и избегнуть нового нашествия гербовой бумаги со стороны Крочифоссо, потому что гербовая бумага грозила поглотить и дом, и лодку, и их самих.

 Дон Сильвестро понимал кой-что в законах, но, не будучи адвокатом, принял их тотчас-же, невзирая на то, что был очень занят: он строил маленькому сыну соседней барыни ловушку для птиц. Он не только их принял, но даже дал им всем наговориться досыта, покуда сам вставлял железные проволоки в стенки западни.

 -- Ну, ладно, -- наконец изрек дон Сильвестро; -- все можно устроить, если только Маруся захочет в дело вмешаться.

 Но бедная женщина не могла ума приложить, каким родом ей следует вмешаться в дело.

 -- А вы должны, -- пояснял секретарь, -- во-первых потребовать, чтобы с имущества, полученного за вами в приданое, была снята ипотека, а во-вторых, хотя вы и не покупали собственно бобов...

 -- Да как-же это? -- лепетала Длинная: -- бобы мы все покупали. Все грешны, зато Господь и покарал нас -- мужа моего взял...

 -- Ну, так, значит, вы должны объявить, что повинны в приобретении бобов.

 Бедные, простые, невежественные люди стояли как приговоренные к казни, поглядывая друг на друга. А дон Сильвестро только посмеивался. Наконец он велел позвать к себе дядю Крочифоссо, который не замедлил явиться. Он жевал сухие каштаны, потому что только что пообедал, и глаза его светились более обыкновенного. Сначала он стал было отговариваться: "это, дескать, не мое дело, я в это нынче не вмешиваюсь", но его однако заставили разговориться путем.

 -- Да что же это такое?-- забормотал он, наконец; -- я как горох при дороге: кто ни идет, тот щипнет, потому что я по-адвокатски говорить не умею; без языка я, вот что, за себя заступиться не умею. Думают, что у меня добро накраденное. А меня обидеть -- все равно, что батюшку Христа Иисуса на кресте обидеть...

 И пошел, и пошел ворчать и бормотать, засунув руки в карманы и навалясь по своей привычке на стену. Его речи трудно было разобрать, потому что он продолжал жевать свои каштаны.

 Дона Сильвестра даже пот прошиб, покуда он старался вбить в голову упрямого кулака, что Малаволья не мошенники, не воры, потому что желают долг уплатить, и вдова даже от ипотеки на свое приданое отказывается.

 -- Ты пойми, -- убеждал его дон Сильвестро, что Малаволья готовы в одной рубахе остаться, лишь бы развязаться с долгом, только надо тебе тоже толком вести дело. А коли их к стене припрешь, да станешь их гербовой бумагой досаждать, и они упрутся. А не хочешь ли ты со мной об заклад побиться, что коли ты как осел в землю лбом уткнешься, и вместо того чтобы по-соседски сговориться, дело судом поведешь, так и ничего не получишь?

 -- Коли так станете говорить, так я и не знаю уж право, что вам отвечать. Я вот с Пиедипапперой посоветуюсь, это больше его дело. А я что же? Ради старой дружбы с делом Нтони, я всякое снисхождение готов сделать. Как он-то сам думает? Пусть скажет.

 И чтобы закрепить выражение своих дружеских чувств, Крочифоссо предложил дедушке Нтони понюхать из его тавлинки табачку, а Лию даже поласкал по головке.

 -- Вы, дон Сильвестро, -- обратился он опять к секретарю, -- знаете, что я слаб. Не умею я этого слова "нет" выговорить. Сегодня-же вечером с кумом Пиедипаппера поговорю, и коли кума Маруся вступится, как вы говорите, в дело, так я ему посоветую обождать до Пасхи.

 -- Да я, конечно, душой рада, -- подтвердила Маруся, все-таки неясно понимая, чем именно она может быть полезна.

 -- Вам на семена, кажется, бобов нужно было, вы мне говорили, -- заметил прощаясь с секретарем Крочифоссо, -- так вы присылайте за ними. У меня готовы...

 -- Хорошо, хорошо, я уж знаю, что у вас сердце доброе, -- отвечал дон Сильвестро.