Народ давно уже роптал на постоянное возвышение налогов. Кроме государственных податей, ежегодно нарастали налоги общинные, установленные, говоря юридически, самою общиною, т. е. ее общинным советом, избираемым всеобщею подачей голосов всеми жителями общины. Но фактически эти новые общинные налоги изобретались головой, который избирался из среды общинных советников, или, вернее, изобретались они секретарем общинного совета, назначение и удаление которого зависело только от головы. Юридически общины в Италии пользуются широким самоуправлением; фактически они состоят во власти секретарей [Нечто в роде волостных писарей русской волости. Прим. перев.], людей пришлых, эксплуатирующих общину при посредстве своего положения.

 -- Да, -- заметил кум Манджиакаруббе, -- вот ужо соль обложат пошлиной, тогда рыба может себе покойно плавать в море; к этим шумным пароходам, что ее от берегов отгоняет, попривыкнет, а нам, рыбакам, не придется ее ловить. На что она? Соли тогда не осилишь.

 -- Да и на смолу тоже налог не больно-то будет прибылен, -- волновался Зуппида, ремесло которого состояло в починке, окраске и осмолке лодок и барок.

 Большинство, будучи рыбаками, сначала не обращало внимания на вопли Зуппиды, но он не переставал вопить, развивая свои жалобы. Он говорил, что как только установят налог на смолу, так он свою лавочку закроет; тогда кому будет нужно лодку починить, пусть сам ее чинит, жениной рубахой дыры пусть затыкает. Этот довод произвел изрядное впечатление, и народ стал кричать и ругаться. Свистки пароходов, разгонявших рыбу, и грохот железных поездов, недавно начавших проноситься мимо мирной Треццы, возбуждали всеобщее негодование. В паре видели какую-то связь с податями.

 -- Ишь ты, -- сердился Зуппида, -- с одной стороны пароходы, с другой чугунка -- этак скоро на селе и житья не будет. Ей Богу.

 Когда стало известно, что вопрос о налоге на смолу близится к разрешению, вся община заволновалась. Кума Зуппида, стоя на своем крылечке, с пеной у рта держала речь: Дескать, "это все плутни дона Сильвестро; он, этот секретаришко, злится за то, что они, Зуппиды, своей дочери Варвары за него не хотели замуж выдать. Ну, пусть, пусть обложат смолу. Тогда ее муж закроет лавочку, и посмотрим, как-то рыбаки в дырявых, несмолёных лодках на свой промысел станут в море ходить; с голоду друг друга перегрызут.

 На яростные речи Зуппиды, соседки выходили из домов с своими ручными самопрялками в руках и тоже начинали кричать, что они прогнали бы всех этих господ, что подати выдумывают, а все их проклятые бумаги да счеты и дом, в котором с утра до ночи эти бумаги пишут, сожгли бы. Мужчины, воротясь вечером домой с ловли и убрав свои снасти, не вмешивались собственно в бабью демонстрацию, но сочувственно наблюдали за ее ходом.

 -- Да, -- кричала громче всех Зуппида, -- все оттого, что молодой Нтони вернулся и что мы его лучше чем дона Сильвестра принимаем. Дона Сильвестра злость разбирает. Он хотел жениться на моей Варваре, это все село знает. Дедушка Коло подсылал за этим делом, да и дядя Сантаро слышал. Теперь он нас разорить хочет. Дон Сильвестро из нашего ротозея- головы веревки вьет. А мне наплевать и на голову, и на секретаря. Крещеными тоже называются! Ах ты, Господи! Что ж они свои подати на вино не увеличивают, или мясо бы обложили. Так нет, небось; дядя Филипп, общинный советник, свою сударушку Сантуццу обидеть не хочет; Сантуцце харчевню невыгодно будет содержать, коли вино обложат. А говядину-то не мы едим, а эти же дармоеды, секретари да головы. Да и мясник, самый богатый мужик на селе, кум Носач, жирнее своих баранов стал; он тоже в совет посажен. Ему не барыш. Так они с нас, бедных людей, шкуру дерут. Своя рубашка ближе к телу. Да вот мы им зададим праздник. Рыбьи головы; проклятые!

 Из мужчин больше всех волновался также сам Зуппида; он ходил по селу, ругаясь и чертыхаясь. Озлобление, как пламя в пожар, сообщалось от одного дома к другому. Дон Франко, республиканец-аптекарь, потирал себе руки и, нахлобучив шляпу по самые брови, утверждал, что народ подымает наконец голову. Когда мимо его аптеки проходил с пистолетом на брюхе бригадир дон Микеле, представитель административной власти, дон-Франко смеялся над ним в глаза. Мужчинам мало-помалу стало передаваться возбуждение женщин, и мужики стали сходиться и взаимно друг друга подзадоривать. Большинство забыло о работе; они проводили целые дни на сельской площадке, или внимали пламенным речам аптекаря, который впрочем произносил эти речи большею частью в полголоса, чтобы они не долетели до слуха его супруги, пребывавшей в квартире в верхнем этаже и не разделявшей радикализма своего мужа.

 Но пламенные речи аптекаря далеко не всегда производили ожидаемое оратором действие, они были слишком горячи и возбуждали во многих подозрения.

 -- Сам-то ты хочешь, кажется, поцарствовать на наших шеях, оттого и возмутиться советуешь, ворчали эти скептики, направляясь к харчевне Сантуццы. У Сантуццы было хорошее вино и горячило головы; кум Чингиалента и Рокко Спату ораторствовали, пели и кричали за десятерых. В харчевне по поводу вопроса о налогах вообще вспоминали не о проекте ненавистного, грозящего разорением, пошкурного налога, но о налоге на вино.

 -- Нет, черт возьми, нынче это дело плохо кончится. Как Бог свят, плохо кончится, слышалось со всех сторон.

 Хорошее вино возбуждало потребность очень громко высказывать свои чувства и мысли. Громкие разговоры, в свою очередь, возбуждали жажду. Благо еще налог на вино не был возвышен. У кого было выпито изрядно, тот засучивал рукава, потрясал в воздухе кулаками и грозил своим гневом даже мухам, изрядно, действительно, досаждавшим.

 -- Ишь, Сантуцце-то праздник. Бойко торгует, замечали трезвые.

 Сын вдовы Менико, всегда без работы, без гроша и без хлеба, стоял перед харчевней -- выпить ему было не на что -- и тоже клялся, что его дядя Крочифоссо, который его даже в поденщики не берет, обворовывает общину. Цирюльник Поццуто запер свою лавочку, потому что никто не думал о бритье, и с бритвами в кармане бродил по селу, преследуя энергичными выговорами тех немногих, которые не принимали участия в волнении и продолжали работать.

 -- Мертвечина эта поганая, -- подкреплял дон Франко упреки цирюльника, затягиваясь из своей трубки так свирепо, точно сесть ее хотел; им до блага отечества дела никакого нет. Эти люди ради своей родины пальцем не пошевелят.

 Дядя Крочифоссо принадлежал к числу тех, кто думал только о своих личных делах. Когда и у него из кармана выжимали его кровные деньги на подати, он желтел и злился, но молчал, боясь, чтобы не стало еще хуже. Теперь он и на площадку у церкви не выходил, а сидел запершись дома и отводил себе душу, читая то Богородицу, то Отче наш. Иначе злоба на тех, кто бушевал на улице, кто жаждал сжечь и ограбить все село и отнять деньги у кулаков, совсем бы убила дядю Крочифоссо. На селе одобряли его осторожность, "потому что, говорили, деньжата-то у него водятся, сундуки поди ломятся. Нынче еще пятьсот лир от Пиедипапперы за долг Малаволья получил".

 Но его родственница и возлюбленная Оса, у которой за душой не было гроша медного, бушевала за дядю Крочифоссо. Она с распущенными по ветру волосами, с лицом, почерневшим от злобы, бегала и кричала, что бедный Крочифоссо разорен пуще остальных, что каждые шесть месяцев к нему приходили за податями, которые он более не в силах платить; что следующий раз, когда к нему придет сборщик, он задушит этого сборщика. А что касается до 500 лир, так он их никогда от Пиедипапперы не получал. Всем крещеным известно, что Пиедипаппере, не откуда было взять этакую кучу денег.

 Все, кто боялся что-либо потерять, как например, Крочифоссо, Луковка или огородник Филипп, сидели запершись по домам и носу на улицу не высовывали. Старик Луковка, найдя однажды своего сына Брази на дворике, с которого он глядел на толпу, задал ему здоровенную трепку и загнал в дом. Словом, общинные тузы и аристократы зарылись в свои норы и покинули на произвол судьбы достопочтенного голову, который как ни ворочал носом во все стороны, никак не мог сообразить, куда же наконец дует ветер.

 -- Да что вы, не видите разве, что вами как шутом забавляются? -- говорила ему, подбоченясь, его дочь Лиза. -- Опутали вас, да и бросили. Они заварили кашу, а вы расхлебывайте. Вот что значит позволять себя за нос водить этому беспутному дону Сильвестро.

 -- Никто меня за нос не водит! -- возмущался голова, по прозванью Шелковый Кокон. -- Я голова, я и есть голова, а не дон Сильвестро.

 Дон Сильвестро с своей стороны утверждал, что голова -- Лиза, что ее отец, господин Кроче Калла, только по ошибке в брюках ходит, а что на самом деле он баба. Таким образом, бедный Кокон попал между молотом и наковальней, и когда его застигла буря, когда все его покинули, когда эта проклятая толпа рычала, как дикий зверь, он решительно не знал, в которую сторону ему следует повернуться.

 -- Да вам-то что? -- прикрикивала на него Лиза. -- Вы с других пример берите. Не хотят налога на смолу? Ну, экая беда! Дон Сильвестро выдумает какой-нибудь другой налог. Он на это дело мастер.

 Дон Сильвестро выказывал более гражданского мужества, и обладая безупречно медным лбом, не стеснялся, как и прежде, всюду показываться. Когда он проходил мимо харчевни, Чингиалента и Рокко Спату спешили благоразумно удалиться: "а то не долго до греха". Ванни Пиццуто, завидев секретаря на улице, ругательски ругался.

 Но дон Сильвестро не стеснялся. Он останавливался у харчевни поболтать с дядей Санторо и, прощаясь с ним, опускал в его шапку полкопейки. За это нищий плут благословлял секретаря и злословил и Пиццуто, и Рокко, и Чингиалента. Но когда дон Сильвестро уходил, Сантуцца, хозяйка харчевни, делала выговор своему отцу, дяде Санторо.

 -- Да вам-то что за дело? -- говорила она. -- Все это до нас не касается. Харчевня все равно, что морская гавань. Один пришел, другой ушел, всякому доброе слово; а закадычных друзей нечего заводить. Нам о своих делах впору думать, а до их счетов нам дела нет.

 Дон Сильвестро, между тем, отправлялся к аптекарю. Аптекарь подставлял ему под самый нос свою радикальную бороду и повторял, что пора же всему этому конец положить, выкинуть за окно вверх тормашками всех кровопийц и воздвигнуть дом новый.

 -- Хотите побьемся об заклад, что на этот раз дело скверно кончится? -- предлагал аптекарю дон Сильвестро и опускал пальцы в карман жилета, где лежали двенадцать новеньких светленьких франковиков. -- Сборам и налогам конца нет; рано или поздно, в самом деле надо будет с этим покончить. Пора будет свести счеты с этим Шелковым Коконом, который сидит у дочери под юбкой; у нас она голова, а не ее отец. Предлагали дяде Филиппу быть головой, так он: на эту должность кочана, говорит, капустного не променяю. Луковка тоже нейдет, хоть его убей. Все они бурбонщина, староверы, болваны. Что сегодня у них бело, завтра будет черно; чье последнее слово -- тот у них и прав. Народ действительно прав, что негодует против управления, которое из него хуже пиявки кровь высасывает, а между тем деньги правлению необходимы. Не мытьем, так катаньем надо их добывать на общественные нужды. Тут надо голову с умом, и либерального, как вы, например.

 Аптекарь начинал развивать свои планы, что бы он сделал и как бы он все устроил, если бы была его воля. Дон Сильвестро выслушивал его внимательно, не перебивая, как проповедника в церкви, и потом опять заводил речь о личном составе общинного управления. Не только голову надо переменить, но следовало бы обновить и состав совета. Деда Нтони, конечно, никто не выберет: упрямая башка; Севастьян вот был полезный человек, да по милости Нтони погиб; потом старик притянул к скверному делу о бобах свою бедную невестку и в одной рубахе ее по миру пустил. Нтони и общественные дела станет таким же манером устраивать... и т. д.

 В свою очередь, дон Франко выслушивал внимательно секретаря. Но если, случалось, аптекарь завидит или заслышит приближение своей супруги, он старался перебить своего собеседника и восклицал: -- Да, погода знатная, к добру. Иносказательно намекая на настроение села.

 -- Изволь тут довериться человеку, который жены боится, -- внутренне негодовал дон Сильвестро.

 Дед Нтони действительно не принимал участия в волнении и удерживал на работе своих парней. Алфей Муха тоже продолжал работать.

 -- Что ты завтра опять в извоз? -- спросила его однажды Мэна.

 -- За известкой в город съездить надо: Кроче Калла нанял.

 -- Что ты это! для головы-то? Да тебя убьют.

 -- Он сказывает, что ничего. Голова наш каменными да штукатурными работами промышляет, ты знаешь. Нынче порядился у огородника Филиппа новую стену сложить около виноградника, вот ему известка и нужна. А говорит голова-то, что ему бояться нечего, потому что если народ не хочет налога на смолу, так дон Сильвестро что-нибудь другое придумает.

 -- Вот, вот, ведь я говорила! -- восклицала кума Зуппида, поспевавшая со своей пряжей и веретеном всюду, где надо было подлить масла в огонь. -- Я вам говорила: все они мошенники, налогов никаких не платят, ни дощечки у них на воде не плавает, им нечего терять.

 И кума отправилась вдоль по улице развивать новые идеи, возбужденные новыми сведениями о воззрении на дело самого головы.

 Дон Сильвестро, желая знать, что говорилось об общинном правлении вообще и о нем в особенности, нередко заходил в харчевню, чтобы купить парочку сигар и побеседовать с дядей Санторо, не смущаясь избегавших его и постоянно ругавшихся Рокко, Пиццуто, Чингиаленто и других.

 Не более ласковым приемом пользовался он и в доме своего принципала, головы. Лиза обращалась с ним как с собакой, и даже сам Кроче Калла однажды решился ему высказать, что ему до всего этого нет дела.

 -- Ну-с, -- отвечал на это выведенный из терпения секретарь, -- хотите побиться об заклад, что и мне до вас не будет дела?

 И с тех пор в дом головы ни ногой. "Пусть, дескать, сами выпутываются как знают; по крайней мере, Лиза не будет иметь права кричать, что он, дон Сильвестро, истый Иуда, губящий ее отца за тридцать сребреников". Дон Сильвестро с тех пор, более чем прежде, стал появляться на селе и подготовлять падение верховного сановника общины.

 Общинный совет обыкновенно собирался по воскресеньям. Дон Сильвестро в следующее воскресенье сходил к обедне, а после обедни, вместо того, чтоб занять свое место в комнате, где по обыкновению заседали советники, или сходить к голове, забился в маленькую сторожку в правленском доме и принялся для препровождения времени чинить перья.

 На улице, между тем, шумели бабы; звонче всех раздавался голос Зуппиды. Бабы размахивали веретенами и грозились всем советникам глаза бесстыжие выцарапать.

 Сторож, явившийся звать голову в совет, застал его на работе в огороде Филиппа. Голова слез со стены, смыл с рук и лица известку, натянул новый кафтан, словом приготовился к отправлению своих гражданских обязанностей, но решительно отказывался идти в правление, покуда к нему, по обыкновению, не придет дон Сильвестро. Напрасно его уговаривала и распекала Лиза, напрасно доказывала она ему, что кашу следует расхлебывать тем, кто ее заварил, и что так как не он, голова, заварил кашу, то ему нечего и бояться. Кроче Калла из окна своего дома видел, что перед правлением собралась толпа народа; слышал, что толпа шумела, и на этот раз уперся хуже осла, и сдвинуть его с места оказалось невозможным.

 -- Не пойду я, покуда не придет дон Сильвестро, -- повторял он, тараща глаза.

 -- Да я вам скажу что делать, -- утешала его Лиза. -- Народ не хочет налога на смолу. Ну и бросьте это, и не обкладывайте смолу.

 -- Вот прекрасно! А денег-то откуда же нам взять?

 -- Да откуда их можно взять, оттуда и берите. Берите с кого можно брать. Вон, например, Луковка, Крочифоссо, мясник -- все богатые люди; а им почти что не приходится платить налогов, -- их и обкладывайте.

 -- Чудесно! Да как-же их обкладывать? Они все сами в совете сидят.

 -- Ну, так вы их прогоните, других советников наберите. Что вы думаете, что они вас будут беречь, коли случится, что община не захочет вас больше иметь своим головой? Вы не о них думайте, а лучше общине угождайте.

 -- Экое доброе рассужденье! Ничего ты не понимаешь. Голову совет выбирает, а их раньше выбрали, значит кроме них и в совете некому сидеть. Кого нам, по-твоему, в советники насажать? Всякий сброд с улицы?

 -- Ну, коли нельзя советников прогнать, так секретаря прогоните; прогоните этого мошенника дона Сильвестро.

 -- Час от часу не легче! А кого же секретарем назначить? Кто секретарское-то дело может справить? Не ты ли? Или, может, я сам; либо дядя Луковка? Замудрилась ты, матушка моя.

 Лиза действительно была поставлена в тупик; возражений более не находила, но за то отводила душу, ругая на чем свет стоит дона Сильвестро, утверждая, что он делает, что хочет: всю общину разоряет и все правленье в своем кармане носит.

 -- Да, тебе хорошо тараторить-то. А вот ты в моей шкуре посидела бы, так и узнала бы, каково без дона Сильвестро.

 Наконец, вследствие настоятельных требований головы, дон Сильвестро соблаговолил к нему пожаловать с невозмутимо спокойной физиономией, заложив руки за спину и насвистывая песенку.

 -- Да пожалуйста не падайте духом равнодушно говорил он своему принципалу, право вселенная не разрушится.

 Господин Кроче покорно последовал за дон Сильвестро в правление и уселся на свое председательское кресло, за совещательный стол, украшенный чернильницей. Но из советников явились только двое: мясник Носач, с красными руками, с красной кожей -- он никакого черта никогда не боялся, и Пиедипаппера.

 -- Этому небось нечего терять, кричала у самых дверей правленья Зуппида; кровь только Пиедипаппера из нас, бедных людей, сосет, да к богатым подлизывается. Мошенники этакие.

 Пиедипаппера старался держаться на высоте своего положения и казаться равнодушным; но наконец он кликнул Чирино. Пономарь Чирино в свободное от церковных обязанностей время заведовал поддержанием порядка в правленском доме и поэтому имел право вне церкви носить фуражку с красным околышем.

 -- Скажи, чтобы замолчали там, -- приказал ему Пиедипаппера.

 -- Да что-же, по вашему, и говорить нынче крещеным запрещается? -- вольнодумственно заметил Чирино.

 -- А я вот прошибу тебе твою башку пономарскую, -- грозился Пиедипаппера, усаживаясь за совещательный стол, так и выучу тебя твое дело исполнять.

 -- Уж что-нибудь сегодня да случится недоброе, -- вздыхал господин голова Кроче.

 -- Эй, вы там, перестаньте. Что это еще за новости? Чего ты в правленье лезешь? Тут не улица, -- прикрикнул на Зуппиду дон Сильвестро. -- Я сейчас всех вас отсюда вытолкать велю. Я сам с вами расправлюсь.

 Но Зуппида вовсе не была расположена, чтобы дон Сильвестро с нею расправлялся, и совсем было вошла в совещательную комнату. Тогда секретарь счел необходимым ее собственноручно вывести, и между ним и рассвирепевшей бабой произошла довольно оживленная борьба, причем несколько досталось воскресной куафюре сельского щеголя. Но ему удалось, однако одержать победу и вывести Зуппиду в большие сени, где он на несколько мгновений остался с ней вдвоем без свидетелей и успел шепнуть:

 -- Да чего вы сердитесь-то? Разве налог на смолу вы, что ли, или ваш муж, будете платить? Ничуть не бывало. Его будут платить те, чьи барки вы будете чинить. Вы лучше меня послушайтесь. Успокойтесь. Ваш муж напрасно с правленьем ссорится и всю эту кутерьму заводит. Надо будет скоро новых советников выбирать, вместо дяди Луковки или Мариано, потому что они оба никуда не годятся. Может статься, что вашего бы мужа выбрали...

 -- Да я ничего не знаю, -- отвечала, успокаиваясь, Зуппида. -- Я в мужнины дела не мешаюсь; я знаю только, что он и рвет и мечет. А это, если вы серьезно говорите, так я ему могу передать.

 -- Ступайте, ступайте и передайте ему; верно это, как Бог свят. Я вам говорю верно.

 Невзирая на успокоение Зуппиды, нельзя было приступить к мудрому совещанию, потому что не хватало двух мудрецов: дяди Луковки и садовника Филиппа. Их ждали-ждали, ругали-ругали, пока всем не надоело и ждать и ругать их; бабы с своими веретенами расселись вдоль улицы, в тени, у стенки. Наконец оба прислали сказать, что, будучи заняты неотложными делами, они прийти не могут, и что правление, если считает нужным, может и без них новый налог утвердить.

 -- Точно моя Лиза, ни дать ни взять, -- бормотал Кроче Калла.

 Дон Сильвестро подслушал эти слова и заметил, что и прекрасно, что он удивляется, зачем голова постоянно в общественных делах не руководится советами своей дочери.

 С этого момента Шелковый Кокон боялся дохнуть и до самого конца заседания держал язык за зубами.

 Заседание впрочем длилось довольно долго, хотя советники разошлись, не придя ни к какому решению. Секретарю нужно было уяснить себе прежде вопрос и собрать справки. Покуда он уяснял и собирал, пробило полдень.

 Большинство демонстраторов разошлось по домам, ибо полдень был обеденный час. Немногие отсталые поглядели, как Чирино замкнул правленскую дверь, как он положил ключи в карман и тоже побрел домой. Женщины передавали друг другу, будто бы Пиедипаппера, ругаясь с Зуппидой, попрекнул ее тем, что ее дочь Варвара сошлась с молодым Нтони.

 Эти толки вечером дошли до самого Нтони. "Черт бы его взял, старого черта, -- воскликнул парень, -- я ему покажу, что такое солдат". И повстречав Пиедипапперу недалеко от дома Зуппиды, Нтони стал ему выговаривать. Пиедипаппера за словом в карман не полез, и разговор принял столь оживленный характер, что рукопашный бой был только неизбежным последствием его. Пиедипаппера свалился наземь, Нтони на него; оба они катались по грязи, грызли друг друга, как собаки Носача.

 Пиедипапперу всего в крови насилу отвели домой, у Нтони вся рубаха была в клочья изорвана, и он должен был спрятаться от сраму и толпы в доме Зуппида.

 -- Это мы посмотрим! Старый бесстыдник Пиедипаппера! Что я, свое детище не могу что ли отдать кому захочу? Посмотрим! -- кричала кума Зуппида.

 Девушка сидела в углу, ее щеки пылали, и сердце билось до боли.

 -- Ишь ты, ухо тебе зубами чуть не оторвал, -- заметил кум Зуппида, поливая полегоньку водой голову Нтони. -- Хуже собаки кусается этот Пиедипаппера.

 У Нтони глаза были налиты кровью; он не мог утерпеть и решил сразу покончить дело.

 -- Послушайте, тетушка Венера, -- обратился он к старухе Зуппиде; -- если вы за меня вашей дочери не отдадите, значит мне не судил Бог никогда жениться.

 -- Теперь не время разговор заводить об этом, а только я тебе скажу, что коли твой дед благословит, так я тебя на самого Гарибальди не променяю, -- отвечала тетушка Зуппида; а муж ее хоть и ничего не сказал, но так бережно отирал полотенцем голову парня, что Нтони отправился домой совершенно осчастливленный.

 Бедные Малаволья после драки Нтони с Пиедипаппера ожидали с минуты на минуту судебного пристава, который мог их выгнать из дома, потому что Пасха была на дворе, а денег в уплату долга они едва-едва прикопили только половину.

 -- Видишь ты, -- выговаривала сыну Маруся, -- не дело это за девушками ухаживать. Теперь всякий о вас болтает. Мне и Варвару-то жалко.

 -- Да я ее замуж беру! -- отвечал Нтони.

 -- Замуж ее берешь! -- воскликнул дед. -- Я-то как тебе -- родней прихожусь, или нет? Да что у тебя -- матери родной что ли нет на свете? Когда твой отец вот на ней задумал жениться, так мне прежде всего об этом сказал. Тогда и бабка твоя была жива еще; я под смоковницей землю копал; они оба мне тут и сказали. Нынче видно другие пошли порядки. Старики не нужны вам стали. В старые-то годы говаривали: слушай стариков -- умнее будешь. Да знаешь ли ты, что, прежде чем тебе жениться, надо Мэну замуж выдать? Вот что!

 -- Экая проклятая моя доля! -- начал кричать Нтони, топоча ногами и запустив руки в волосы. -- День деньской работай, в харчевню не загляни! В кармане никогда ни гроша! Теперь нашел девушку, которая меня любит, так не смей жениться! И к чему я из службы вернулся!

 -- Слушай, -- отвечал ему дед, -- ты теперь лучше спать иди. Такие слова при матери родной грех говорить.

 -- Брату Луке в солдатах ей-богу лучше! -- ворчал Нтони раздеваясь.