Через несколько времени было получено письмо от Нтони, которым он извещал, что срок его обязательной действительной службы скоро кончается, и что он на днях вернется домой. Ему были высланы из дома все необходимые для получения отпуска документы, и секретарь дон Сильвестро, помогавший выправлять эти документы, объяснил, что если бы Нтони послужил еще всего только шесть месяцев, то освободил бы от солдатчины своего брата Луку. Но Нтони рассуждал, что он и шести дней дальше срока не намерен оставаться в полку, особенно теперь, когда умер его отец; что он, узнав о смерти отца, сейчас бы всякую службу бросил, рук бы ни к чему не приложил, кабы не понуканье этих собак -- его начальников; а что Луке отчего бы и не потянуть лямку, как оттянул ее он, Нтони.

 -- Я что же, -- рассуждал в свою очередь Лука, -- я охотно пойду в солдаты, Нтони на смену. По крайней мере, тогда, как он вернется да "Провиденца" станет опять в море ходить, нам никого и принимать не нужно будет.

 -- Как есть ты настоящий Малаволья! -- не без гордости замечал дедушка Нтони: -- весь в своего отца Севастьяна: великое у него сердце было, как у моря, и доброе, как милость Господня.

 Молодой Нтони вернулся домой в матросской шапке лихо заломленной набекрень, в щегольской рубахе, на большом воротнике которой были нашиты белые звезды [итальянская звезда]. Мать не могла наглядеться на сына и на его наряд, покуда он, окруженный встречавшими его семейными и приятелями, шел со станции железной дороги домой. Только что он вернулся в село, дом и дворик Малаволья переполнились народом, как в день отпеванья Севастьяна. Но этот печальный день давно прошел, и об нем никто не вспоминал.

 Есть предметы, о которых помнят только старики.

 И только Локка, мать Менико, погибшего вместе с Севастьяном, сидела, как почти всегда, на улице перед домом Малаволья и поворачивала свою голову при каждом новом звуке приближающихся шагов, как будто ждала кого-то как будто еще надеялась, что вот-вот -- это шаги Менико.

 Нтони вернулся в воскресенье, и поэтому мог перевидать на селе всех своих друзей, знакомых и соседей. Он переходил из одного дома в другой; все его рассматривали, приятели с ним обнимались, девушки выглядывали в окна. Но той, которую он искал, за которой ухаживал в былое время, уже не было в селе: она вышла замуж.

 -- Солдатская любовь недолга, -- язвила Зуппида, с затаенной нежностью разглядывая Нтони: -- как только в барабан ударили, так и с сударушкой прощайся.

 -- Ну, уж тоже это не дело и с нашей бабьей стороны! -- лукаво заметила Манджиакаруббе: -- по-моему -- слюбились, так и слюбились. Я кабы кого полюбила, будь он хоть кто хочешь, ни на самого Гарибальди не променяла бы.

 -- А я знаю, кого вы любите, -- произнес Нтони, намекая на одного из соседей, и подбоченился.

 -- И совсем не знаете, все это вам пустое наплели. Коли вам в другой раз мимо моей двери случится проходить, потолкуем; я вам все расскажу.

 -- Ну, теперь эта Манджиакаруббе станет с Нтони хороводиться, -- переговаривались бабы в соседних домах.

 А Нтони франтом выступал дальше по улице, раскачиваясь всем корпусом. Приятели от него не отставали. Ему-бы хотелось, чтобы каждый день было воскресенье, чтобы каждый день он мог щеголять в рубашке с белыми звездами.

 Вечером он пировал в харчевне. Схватился побороться с кумом Пиццуто, который хоть и не бывал солдатом, но был задорен и смел, только не особенно ловок, -- и живо повалился на землю с разбитым носом; зато Рокко Спату, с которым вслед затем Нтони пожелал потягаться силою, одолел солдата.

 -- Ей Богу, -- восклицали зрители, -- этот Рокко, даром что вечно пьян, а сильнее быка! Кабы он да работать хотел, так без хлеба не сидел бы.

 Одним словом, Нтони весь Божий день знатно пропраздновал. Только вечером, когда после ужина вся семья беседовала в кухне, когда мама расспрашивала его и о том, и о другом, когда ребятишки силились таращить на него свои сонные глазенки, а Мэна ощупывала его матросскую шапку и рубашку со звездами, стараясь разобрать, как они сделаны, дед сказал ему, что завтра он нашел ему работу. Своей лодки покуда нет, надо на чужие наниматься, так он и нанялся всей семьей на завтра к куму Луковке, на рыбную ловлю ехать.

 А Луковка, сидевший в это время в дверях цирюльни, объяснял всем, кто хотел слушать:

 -- Я нанял в поденщики Малаволья так только, чтобы дедушке Нтони не отказать. Он меня давеча под вязом остановил, спрашивает, не нужно- ли мне работников на барку. Зачем мне рабочие? А только, говорят, в тюрьме, болезни, да в нужде друга спознаешь... А от самого-то дедки Нтони уж какая польза? Ему, известно, даром только деньги заплатишь.

 -- Стар-то он, стар, -- возражал Пиедипаппера, -- да дело знает; ну, и его внук парень тоже знатный: работник, нарасхват.

 На другой день утром, когда дедушка Нтони пошел будить внука, до зари еще двух часов не хватало. Нтони предпочел бы еще поспать. Когда он вышел, позевывая на дворик, три небесные жезла еще ярко блистали на горизонте, на востоке светилась Медведица, и черное еще небо все искрилось мелкими звездами.

 -- Этак-то все равно и солдатом: зорю до свету бьют, -- ворчал Нтони. -- Не стоило, право, и домой ворочаться.

 -- Полно тебе! Дедушка сети вон готовит: он часом раньше нас поднялся, -- возразил Алеша.

 Но Алеша был еще мальчик и во всем походил на своего отца, Севастьяна, -- царство ему небесное. Дед с фонарем бродил по дворику; по улице проходили люди, направляясь к морю, и мимоходом стучались в двери соседей, которых надо было захватить на работу.

 Когда однако Нтони вышел на берег, к самому морю, в котором искрами перебегали отражения звезд и которое лениво шумело, набегая на отмель, когда он увидел фонари, зажженные на других лодках, Нтони почувствовал, что и у него как будто на душе повеселело.

 -- Ага, -- воскликнул он, потягиваясь, дома-то тоже хорошо. Это море со мной знакомо. Правду дед говорит, что скучно рыбе без воды.