Мэна не знала, что ее хотели выдать за Брази, сына Луковки, и первый об этом сказал ей Алфей Муха, как-то однажды увидя ее у калитки огорода. Алфей возвращался из города с своей телегой, запряженной ослом.

 -- Неправда это, неправда, -- настаивала Мэна; -- мне ничего не говорили, неправда; -- и сама покраснела, как маков цвет.

 Муха старался объяснить ей, что надо быть правда, коли он от верных людей слышал, но и сам он краснел и конфузился, глядя на милую головку девушки, повязанную черным платком. Алфей перебирал пальцами пуговицы своего жилета, переминаясь с ноги на ногу; ему казалось, что он дорого бы дал за то, чтобы сейчас же убраться от Мэны подальше, или хоть провалиться. Но земля под ним не разверзалась, а у самого не хватало силы удалиться.

 -- Да что же -- я ведь тут не виноват, я вам только сказал, что слышал. Я намедни работал у дяди Крочифоссо, рубил на дворе дерево, которое свалило бурей. Помните, была буря на Кларин день? Там вот и слышал. Все говорили -- и дядя Крочифоссо, и Оса, что за старого ростовщика замуж попасть хочет.

 Мэна то приотворяла, то запирала калитку; она тоже как будто хотела уйти домой и тоже как будто не смела.

 -- А коли неправда, так чего тебе и беспокоиться? Я вижу, что я тебя встревожил.

 -- Да как же это возможно! Я этого Брази и видать-то мало видала, ведь он не нашего села; а говорить -- так я и слова с ним в жизнь не сказала.

 И девушка опять как будто хотела проскользнуть в калитку, и опять Алфей, словно не по своей воле, поспешил удержать ее разговором. Он старался доказать ей, что - что же, это хорошо: Луковка богатый, очень богатый мужик -- чего только, чего у него в дому нет. После мясника Носача, Брази -- самый завидный жених, его все девушки так глазами и едят.

 Мэна слушала внимательно, тоже широко раскрыв на Алфея свои прекрасные глаза, и вдруг повернулась и поспешно сказала: "прощай" и убежала в дом.

 Алфей даже разозлился и пошел отыскивать Осу, чтоб на ней сорвать свое волнение и побраниться с ней: зачем это она всякие враки распускает, и его врать заставляет.

 Оса не на шутку сумела овладеть сердцем старого ростовщика, особенно нежно относившегося к принадлежавшему ей, небольшому, правда, но очень плодовитому фруктовому садику, прилегавшему к его владениям. Поэтому он ревновал Осу ко всем, и в особенности к Алфею -- бобылю, бедняку, правда, но молодому и красивому парню.

 -- Уж переломаю я ему когда-нибудь кости! -- хрипел дядя Крочифоссо, завидев опять Алфея с Осой, и направился развлечь себя обычной прогулкой мимо дома Малаволья. Эту прогулку он ежедневно совершал более десяти раз. Соседи подсмеивались: не обещанье ли он дал Оньинской Богородице вместо богомолья по улице около Малаволья ходить? Старшие Малаволья каждый раз с ним здоровались, но дети, едва завидев его в конце улицы, прятались от него, как от буки. До сих пор, однако, никто с ним не заговаривал еще о деньгах за бобы, а между тем подходил осенний праздник поминовения усопших, и народ толковал о свадьбе Мэны, которую затевал дедушка Нтони.

 Крочифоссо отводил душу только с Пиедипапперой, который в сущности и затянул его в это проклятое дело.

 -- Да ты подожди, -- умиротворял Пиедипаппера, у которого иногда сердце -- тоже человеческое -- бывало не на месте, когда до него достигали бешеные крики и стоны сумасшедшей вдовы Локка. -- Ты подожди. Еще поминальный-то день не пришел, потерпи маленько. Кровь ты что ли у дедки Нтони высосать хочешь? Да и то сказать, ведь ты ничего и не потерял, потому что сам знаешь: бобы были гнилые-прегнилые.

 Но Крочифоссо ничего не знал, кроме того, что его собственная кровь в руках Господа, и что ребятишки Малаволья не смели играть на крыльце, когда он проходил мимо.

 Иногда он проходил к харчевне Сантуццы и садился около дяди Сантаро, нищего, и сам казался нищим. Конечно, он не на вино тратиться приходил в харчевню, а душу отвести. Он начинал кричать и причитать, -- ни-дать-ни-взять как нищий Сантаро милостыню у прохожих вымаливал. Впрочем, с Сантаро у него были дела.

 -- Слушай, кум, говорил ему обыкновенно на ухо Крочифоссо, ты тут сидишь целый день, и вся улица отсюда видна. Алфей вино в харчевню тоже перевозит часто; коли случится тебе, когда Осу с Алфеем увидать, ты мне это скажи.

 А Алфей Муха в сущности и не помышлял об Осе. Он думал о другой: о Мэне. На нее заглядывался он каждый день, когда она работала на дворе или кормила двух кур, подаренных ей Алфеем же, или шила на крылечке. И казалось ему тогда, что он сам весь там, не в своем одиноком доме, а на дворе Малаволья, или на крылечке, где Мэна. И не будь он бедным ломовым деревенским извозчиком, взял бы он святую Агафью за себя замуж и увез бы на своей телеге, запряженной ослом. И много разных мыслей бродило тогда в его голове. А когда случалось ему встречаться с Мэной, -- и мыслей у него не было, и язык его не ворочался. Он начинал думать: "а кажется -- время; как бы не опоздать за делом", или заводил с девушкой разговор о бочонках вина, которое перевозил для Сантуццы, либо об осле, который мог четырьмя пудами больше мула свезти; бедная скотинка!

 Мэна ласкала рукой бедную скотинку, и Алфей улыбался, как будто ласкали его самого.

 -- Эх, кабы мой осел да твоим тоже был! -- вдруг решился он произнести.

 Мэна качала головой, а молодая грудь ее колыхалась при мысли, что и в самом деле было бы лучше, если бы Малаволья вместо рыбной ловли занимались извозом: отец бы не погиб тогда в море.

 -- Море сердито, рыбак в море смерти ищет, -- грустно замечала она.

 Алфей всегда торопился отвезти вино Сантуцце и никогда не решался быстро прервать беседу.

 -- А хорошо тоже харчевню содержать, -- мечтал он иногда вслух при Мэне; -- никогда в этом ремесле не проштрафишься. Только знай, воды в винцо подбавляй. Так вот и дядя Сантаро разбогател; теперь дочери своей Сантуцце передал заведение, а сам, от нечего делать, Христа-ради милостыню собирает.

 -- А ты-то вино перевозишь, тоже что-нибудь зарабатываешь.

 -- Оно ничего: летом и ночью можно работать; тогда ничего, за сутки-то и попадет в карман. Это -- моя скотинка себе на хлеб зарабатывает. Вот когда прикоплю копеечку, да куплю мула, ну, тогда настоящим извозчиком могу назваться, как, например, кум Чингалента.

 Девушка очень внимательно слушала речи Алфея. А серые оливы как буря шумели над их головами и посыпали дорогу сухими листьями.

 -- А теперь вот к зиме дело идет; раньше лета нечего и думать о муле, заметил Алфей.

 Мэна следила взором за проносившимися по окрестностям тенями облаков, словно эти серые тени из серых оливковых рощ вырастали, и ее мысли неслись как облака.

 -- А знаешь, Алфей, -- решилась она сказать: -- ведь это, что народ болтал о сыне дедушки Фортуната Луковки -- все это пустое. Потому что нам прежде надо долг за бобы выплатить.

 -- Очень я этому рад, потому что ты, по крайней мере, из села не уедешь.

 -- Вот скоро брат Нтони из солдат вернется домой, тогда он да дедушка (да и остальные братья все таки поподросли) помогут долг-то уплатить. Мама тоже у барыни взялась холста наткать.

 -- Вот тоже хорошее ремесло -- аптекаря, -- продолжал мечтать Муха.

 В эту минуту из-за угла показалась Венера Зуппида с ручной прялкой; она пряла на ходу, как обыкновенно делают итальянские крестьянки.

 -- Ах, Господи, -- воскликнула Мэна, -- народ ходит! -- и скрылась за калитку.

 Алфей хлестнул осла и хотел тоже удалиться.

 -- Э, Алфеюшка, куда торопишься? -- обратилась к нему Зуппида. -- Я у тебя хотела спросить: это ты винцо в харчевню везешь из той же бочки, что и на прошлой неделе возил?

 -- А не знаю; мне вино в бочонках наваливать на телегу приказывают.

 -- Уксус это, салат поливать, а не вино, -- возразила Зуппида; -- яд истинный. Так вот и богатеет Сантуцца, а ей еще господа да попы медальку сестер Пресвятой Марии прислали. Грехи только медалька эта покрывает. Да нынче иначе-то, правду сказать, и жить на свете не стоит. А не то вон, как Малаволья, не вперед, а назад, вроде рака, попятишься. А знаешь, им лодку-то их, "Провиденцу", из моря выловили.

 -- Нет, не знаю; я на берегу не был. А вот сейчас с Мэной виделся, она ничего не сказывала.

 -- Как же, как же! Сию минуту дедушка Нтони сказал; он побежал смотреть: словно ему молодые ноги на место старых приставили. Теперь они опять, эти Малаволья, из беды выберутся; Мэна опять в невесты загодится.

 Алфей ничего не отвечал, потому что Зуппида в него так впилась своими желтыми глазами, словно душу выведать хотела; он крикнул на осла и уехал.

 -- Ишь ведь, -- ворчала Зуппида, ничего мне сказать не хочет. Не видала я их, что ли? Солнце тенью закрыть хочет.

 "Провиденцу" действительно вытащили на берег. Ее нашли искалеченною, перевернутою вверх дном, застрявшею в щели скалы, около самого Мельничного мыса. В одну минуту на берегу собралось все село, и дедушка Нтони стоял в толпе, разглядывая свою лодку и не делая еще никаких распоряжений. Всякий щупал ее, пробовал ударом ноги ее широкие бока, как будто она принадлежала всем, или, вернее, никому не принадлежала. Эти удары отдавались болью в сердце бедного старика.

 -- Теперь ее только на дрова, -- решительно объявил дедушка Фортунато Луковке.

 А кум Манджиакаруббе с видом знатока объяснил, что лодку должно было волной затопить сразу, и сразу она, надо полагать, пошла ко дну; кто на ней был -- и перекреститься не успел, потому что море поглотило и паруса, и мачты, и весла, словом -- все решительно.

 -- Вот это тятино место было, -- сказал Лука, -- где новая доска; а тут, внизу, мешки с бобами лежали. Но бобов не оставалось и следа: море все вымыло.

 -- Нет, кузов-то у нее еще годится, -- объявил наконец Зуппида.

 Зуппида занимался починкой лодок в селе; он раза два ударил ногой по ее бокам и брюху.

 -- Три, четыре доски положить -- и в море еще служить будет. Большой бури не выстоит, это что говорить! Добрым валом в бок поподчует, так она как гнилая бочка развалится. А так, с бережью, будет еще работать в хорошее время.

 Специалиста безмолвно слушали.

 -- Ну, словом, -- заключил с авторитетом Фортунато, -- надо бы починить; все лучше, чем в огонь-то бросать.

 -- А по мне, конечно, лучше, -- пробормотал Крочифоссо, стоявший тут же, с заложенными за спину руками. -- Мы ведь не нехристи какие, -- и о других подумать следует.

 Мальчишки залезли в лодку.

 -- Как мы "Провиденцу" хорошенько починим, так она будет как "Кончетта" дяди Коло.

 И ребятишки, и парни принялись помогать Алексею и Луке тащить "Провиденцу" к сараю дедушки Зуппиды, у которого были всегда наготове большие камни, чтобы закрепить барку на месте, длинные колья для подставок и большой черный котел, чтобы варить смолу.