После полуночи ветер забушевал, как дьявол. Заборы и столбы в деревне трепетали; на крышах словно все кошки свадьбу справляли. Море ревело, как тысячи зверей. Утро встало мрачное, как душа Иуды. Словом, скверное было воскресенье, одно из тех предательских сентябрьских воскресений, когда внезапный удар моря резнет вас по горлу -- и голова долой; как ружейный выстрел индейскую смокву со стебля снесет. Все лодки были вытащены на берег и крепко привязаны к каменным столбам около бассейна. Ребятишки бегали по берегу и поднимали крик и хохот, завидев где-либо вдали, в открытом море, белый парус окруженный ветром, туманом и как сатана вертевшийся на волнах. Женщины, напротив, крестились, они почти видели сердцем своим тех злосчастных людей, которые были на судах.

 Длинная Маруся, как ей и подобало, не говорила ни словечка, но ни минуты не могла оставаться спокойна: она все ходила из угла в угол то по дому, то по двору, как курица с яйцом. Мужчины больше толпились в харчевне да около лавки цирюльника Пиццуто, или под навесом мясника и глядели, как ливмя лил дождь. На берегу из мужчин оставался только дедушка Нтони, да брат того рабочего Менико, который ушел вместе с Севастьяном на "Провиденце".

 Покуда Пиццуто брил бороду Фортунато Луковке, он несколько раз успел повторить, что теперь не дал бы двух грошей за Севастьяна с Меникой и за "Провиденцу" с бобами в придачу.

 -- Нынче всякий в купцы лезет, -- говорил Луковка, пожимая плечами, -- а потом, потерявши голову, плачет по волосам.

 -- Да, признаюсь, -- заметил кум Зуппиду, -- черный это будет денек для Малаволья.

 -- Не желал бы я быть в шкуре Севастьяна, -- ввернул свое словечко и Пиедипаппера.

 Вечер наступил печальный и холодный. Время от времени налетали порывы нагорного ветра и не переставая шел дождь, как сквозь сито, мелкий и частый. Это был один из тех вечеров, которые отрадно проводить дома, около огня, прислушиваясь к лепету детей да к бабьей болтовне, но отрадно только тогда, когда знаешь, что твоя лодка лежит спокойно вверх брюхом на твердой земле.

 В харчевне около огня собралось много праздного народа. Воскресенье выдалось совсем праздное, да, благодаря погоде, и понедельник обещал быть воскресеньем.

 -- Дедушка Нтони -- острили в харчевне -- весь день на ногах был, то сюда, то туда бродил, словно у него болезнь тарантола приключилась. Аптекарь его спрашивал: уж не лечится ли он железом, что этакую погоду прогуливается.

 Не все находили такие шутки уместными, и замечали, что аптекарь -- хуже протестанта, хуже жида. Недобрый человек аптекарь, -- всякий знает, что он недобрый человек.

 Когда стало смеркаться, Маруся, со своими младшими ребятишками, пошла на пустошку. Море видно было оттуда широко и далеко. Море ревело, и бедная женщина безмолвно хватала себя за голову. Маленькая Лия громко плакала; остальные детки, словно забытые матерью на широком пустынном просторе пустошки, застилаемой мглою, казались невинными душами, заброшенными в чистилище. Но мать не забывала детей. Несмолкаемый плач Лии разрывал ей сердце и, казалось ей, предвещал недоброе. Маруся делала все что могла, чтобы успокоить младенца, и пела ей песни, но в песнях матери слышались горькие слезы, а голос ее дрожал.

 Соседки, возвращаясь домой из харчевни с кубышками купленного на несколько копеек оливкового масла, останавливались, чтобы перекинуться с Марусой словечком, как ни в чем не бывало. Кое-кто из друзей ее мужа Севастьяна -- например кум Луковка, или кум Манжакаруббе -- заходили на пустошку взглянуть на море и посмотреть, в каком расположении духа этот старый ворчун собирался встретить ночь. Они подходили к Длинной, заговаривали о ее муже, садились около, молчаливо покуривая трубочки, или вполголоса беседуя между собой. Казалось, они опасались оставить Марусю одну. Бедняжка не привыкла к такому заботливому вниманию к ней соседей. Она была изумлена, устрашена и крепче прижимала к своей груди девочку, словно опасаясь, что ее отнимут.

 Наконец один из наиболее грубых, а может и самый добросердечный из соседей, взял ее за руку и повел домой. Она не сопротивлялась и только повторяла: "О, Пресвятая Дева Мария! О, Пресвятая Дева Мария!" Дети бежали за ней, цепляясь за ее юбку, словно и они боялись, что у них что-то хотят отнять. Когда они проходили мимо харчевни, посетители ее все подошли к двери и молча глядели на проходившую женщину, как будто видели в ней что-то доселе ими невиданное.

 -- Царство ему небесное! -- шептал старый нищий, дядя Сантаро, всегда сидевший у дверей харчевни; -- царство ему небесное! Этот бедняга Севастьян всегда подавал мне милостыньку, когда отец ему давал хоть грош.

 Бедная женщина, не знавшая еще, казалось, что она осталась вдовой, продолжала лепетать: "О, Святая Дева Мария! О, милосердная Матерь Божия!"

 Перед крыльцом ее дома собралась толпа соседок и болтала, стараясь говорить вполголоса. Завидев ее издалека, кум Пиедипаппера и сестра Анна вышли к ней навстречу, но не сказали ни слова.

 Поглядев на них, Маруся вдруг испустила раздирающий крик, стала рвать на себе волосы и побежала домой.

 -- Вот беда-то! Вот горе-то! -- толковали соседки на улице. И лодка-то была товаром нагружена. Шутка ли, на пятьсот франков бобов в долг взял дедушка Нтони!