Во всем селе только и разговоров было, что о бобах, отплывших в Рипосто. Когда Длинная с маленькой Лией на руках возвращалась домой, соседки подходили к дверям своих домов, чтобы на нее взглянуть.

 -- Золотое дело это, золотое; и я для вас постарался; правда, ведь, постарался, дедушка Нтони? -- выходил из себя Пиедипаппера.

 Дедушка молчал и только на море глядел.

 -- Дождичка-бы завтра Бог дал, у меня винограду дождь нужен, -- проворчал дед Луковка, сельский богач, приятель Нтони. -- Нынче солнце, вишь, в темные мешки село -- надо, значит, ждать либо дождя, либо ветра.

 -- А когда солнце в мешки ложится, надо доброго ветра с запада ждать, -- пробормотал Нтони.

 Пиедипаппера терпеть не мог деда Луковку, который, благодаря своим деньгам, воображал, что умнее его никого нет на свете, и всем надоедал своими нравоучениями.

 -- Кто любит тыкву поджаренную, а кто и сырую, вот что! -- заметил Пиедипаппера. -- Дедушка Луковка вон дождя ждет для своего виноградника, а ты вон сухого ветра, чтобы в самую корму твоей "Провиденце" дул. А нынче действительно что-то звезды больно ясны, в полночь ветер переменится. Слышишь, как посвистывает?

 Громыхая по уличной мостовой села, медленно проезжали телеги и возы.

 -- И день, и ночь -- люди все по белому свету колобродят, -- глубокомысленно заметил Луковка.

 И теперь, когда совсем стемнело, когда не стало видно ни моря, ни полей, казалось, на свете ничего кроме Треццы не существовало, и всякому думалось: куда бы это ехать об эту пору всем этим обозам и телегам?

 -- "Провиденца" раньше полуночи обогнет Мельничный мыс, -- заметил Нтони; -- ветер ей тогда ничего.

 Дедушка Нтони думал только о своих делах, а когда о своих делах не был расположен говорить, так молчал.

 Маруся Длинная вернулась тем временем домой, положила ребенка спать, зажгла огонь и села на порог разбирать ворох ниток, приготовленный ею для тканья. Соседки с порогов своих домов завели с нею разговоры. Двоюродная сестра Анна, бившаяся как рыба об лед с тех пор, как ее муж пошел в Катанию, чтобы денег нажить, и оттуда не вернулся, подошла к Марусе и села с нею рядом. У Анны было много детей: взрослый парень Рокко, весельчак, который очень мало работал и очень много пил и ел в сельской харчевне, и маленькая двенадцатилетняя Нунциата, славная девочка, делившая домашние труды и даже заботы матери.

 -- А где-то Нунциата, что-то ее еще не видно? -- спросила Длинная, обращаясь к кучке ребятишек, заплаканных, чумазых, едва прикрытых лохмотьями, сидевших на пороге противоположного дома. Это были младшие дети Анны.

 Ребятишки, услышав имя старшей сестренки, принялись только орать, кто во что горазд.

 -- Я видела ее, она в пустошку ушла прутьев набрать; с ней и ваш Алеша пошел, -- отвечала Анна.

 Ребятишки смолкли на минуту, прислушиваясь, что скажет мать; потом сразу все опять заорали, а старший через несколько минут неожиданно ответил:

 -- Не знаю где.

 Все соседки, как улитки в дождь, высунули головы из своих домов, и вдоль всей улицы от порога, к порогу перебегала звонкая болтовня.

 Даже окно бобыля Алфея Мухи, обладателя телеги с ослом, было открыто, и из него валил дым. Мэна оставила тканье и тоже вышла облокотиться на перила крылечка.

 -- О, святая Агафья! -- воскликнули соседки, радостно приветствуя девушку.

 -- Что вы, замуж Мэну-то не думаете выдавать? -- спросила шепотом кума Зуппида куму Марусю. -- На пасху ей осьмнадцать лет минет; я это знаю верно, потому что она родилась в тот год, когда было землетрясение. В тот же год и моя Варвара родилась. Ну, я свою Варвару замуж тоже зря не отдам. Кто хочет ее взять за себя -- сумей прежде мне понравиться.

 Кума Зуппида, в сущности, была очень озабочена желанием выдать дочку замуж, но была завистлива и разборчива. А разговоры о женихах и невестах были самые для нее любезные разговоры.

 В эту минуту на дороге послышался приближающийся шелест ветвей. Алеша и Нунциата, нагрузясь свежими прутьями, волокли их домой. Маленьких фигурок детей совсем не было видно: зелень их покрывала с головы до ног.

 -- О, Нунциата! -- воскликнули соседки: -- что, тебе разве не было страшно в эту пору в пустошке?

 -- И я там тоже был, -- возразил Алеша.

 -- Давеча я долго стирала, а к ночи нечем было огня развести, -- пояснила девочка и свалила прутья с своих маленьких плеч; войдя в дом, она развела огонь и стала приготовлять ужин. ее меньшие братья ходили за ней и около нее, как цыплята около матки.

 Алеша, тоже освободясь от ноши и заложив руки в карманы, стоял на пороге и серьезно наблюдал за нею.

 -- Нунциата! -- кликнула ее Мэна через улицу; -- ты, когда там кончишь, приходи сюда посидеть.

 Нунциата попросила Алешу приглядеть за очагом, а сама побежала посидеть и поболтать с Мэной. Отдохнуть и ей хотелось.

 -- Алфей Муха себе бобы варит, -- заметила Нунциата.

 -- Он, как и ты, бедняга, -- отвечала Мэна, трудится. -- Некому ему и похлебки-то дома сварить.

 -- Правда, правда это. Он и стряпать умеет, и белье себе сам стирает, и рубахи себе штопает.

 Нунциате было известно все, что делает Алфей, а дом его она знала как свои пять пальцев.

 -- Вон Алфей дров пошел принести, а теперь осла своего убирать станет, -- лепетала девочка, когда огонь из горницы передвинулся на дворик.

 Мэна смеялась.

 -- У Алфея только юбки нет, посмеивалась -- Нунциата, -- а то совсем-бы как баба.

 -- Значит, как он женится, -- заметила Мэна, -- так его жена с ослом и с телегой в извоз будет ходить, а сам Алфей дома будет детей нянчить.

 Кумушки тоже обратили внимание на Алфея, и не особенно благосклонное внимание. Зуппида кричала, что за такого бобыля, как Алфей, последняя девка на селе не пойдет. Уж чего Оса -- хуже ее нет, и та за него не пойдет, потому что у ней, хоть не велик, да все-таки фруктовый сад есть. Оса тоже не дура -- на дядю Деревянный колокол метит. А Алфей кому нужен?

 Девушкам жалко стало Алфея.

 -- Кабы я была большая, я бы за него вышла замуж, -- шепнула Нунциата.

 Мэна хотела было что-то ответить, но задумалась и переменила разговор.

 С колокольни медленно упали два звонких удара.

 -- Час ночи [по старому итальянскому счету час ночи значит час после захода солнца], -- заметил дед Луковка продолжавший на площадке, вдали от баб, беседовать с мужчинами.

 Дедушка Нтони приподнялся и перекрестился.

 -- Мир живущим, а отошедшим вечный покой, -- и немного погодя прибавил: -- а если до полуночи ветер не разыграется, так "Провиденца" успеет обогнуть мыс.

 -- А у дона Джиан-Мариа сегодня жареные вермишели к ужину, -- заметил Пиедипаппера, поворачивая нос по направлению к поповскому дому.

 Дон Джиан-Мариа в это время возвращался домой из аптеки, сельского аристократического клуба, где всласть поспорил с республиканцем аптекарем о превосходстве прежних порядков, когда не было ни школ, ни фонарей в селах. Оба противника сходились в одном только пункте: что хуже настоящих порядков ничего быть не может; только о средствах их исправления никак сговориться не могли -- сегодня как и вчера.

 -- Э, батюшка, у вас жареные вермишели сегодня? -- окликнул Пиедипаппера попа.

 -- А вы уж пронюхали, -- и куска не съешь спокойно, -- бормотал отец Джиан-Мариа. -- Как шпионы за слугами престола Господня подсматривают, куски во рту считают. Злобствуют на церковь Господню, злобствуют!

 Поп оступился в яму, вырытую у самого фонарного столба.

 -- Проклятые! Тоже революция, цивилизация! Уж заводят на наши деньги фонари, так хоть бы зажигали их, по крайней мере.

 Фонарь, действительно, не был зажжен.

 В эту минуту отец Джиан-Мариа столкнулся нос к носу с таможенным бригадиром дон Микеле, одним из сельских аристократов, большим поклонником женского пола, также продуктом революции.

 Дон Микеле совершал в это время свой обход; с пистолетом на брюхе, с запрятанными в сапоги шароварами, он, казалось, в самом деле, шел на бой с контрабандистами.

 В сущности, он пробирался к харчевне бойкой Сантуццы, которая кормила, поила и любила дона Микеле не за деньги, а за одни его черные усы и за фуражку с позументом.

 -- Вот, небось, у этих господчиков кусков во рту не считают! -- проворчал поп.

 Маруся тоже слышала, что пробило час ночи, и, войдя в дом, стала сбирать ужин. Кумушки мало-помалу исчезли с улицы. Село готовилось отойти ко сну; водворялась тишина и слышно было, как, рядом с селом, в конце улицы, хрипело море, и как оно время от времени вздыхало громко и тяжко, подобно человеку, который беспокойно ворочается на своем ложе. Только еще в харчевне, светившейся красным фонарем, продолжался шум и гульба; там голосил Рокко Спату, вечный гуляка.

 -- Спокойное, веселое сердце у Рокко, -- сказал, подойдя к своему окну, Алфей Муха.

 Ему казалось, что улица была пуста. Мэна, ожидавшая деда на крылечке, услыхала эти слова.

 -- А вы еще тут, Алфей? -- откликнулась она.

 -- Да, еще тут, Мэна. У окна похлебку хлебаю; потому что веселее, по крайней мере вижу в вашем доме огонь, как будто я и не один. А то и есть как-то не естся.

 -- А ваше сердце разве не веселое, не довольное?

 -- Э, много нужно, чтобы душа довольна была!

 Мэна ничего не отвечала. Помолчав немного, Алфей прибавил:

 -- Завтра в город поеду, соль перевозить.

 -- А на день поминовения усопших тоже в город поедете? Там праздник.

 -- Бог знает. Нынешний год орехи у меня худо уродились. Гнили много.

 -- Алфей в город жену едет искать, -- отозвался с другой стороны улицы детский голосок Нунциаты.

 -- Право? -- спросила Мэна.

 -- Эка, Мэна, что вы! Кабы за этим делом, так разве в нашем месте девушек нет? Слава Богу!

 -- Зачем-бы в городе искать?

 -- Звезд-то, звезд сегодня сколько! -- почти перебила Мэна. Сказывают -- это души, что из чистилища в рай перелетают.

 Рипосто тоже поглядел было на звезды. -- А послушайте, что я вам скажу, обратился он опять к Мэне. Вас недаром святой Агафьей прозывают. Может вам приснится хороший терно [нумера в государственной лотерее], так вы мне и скажете; я рубаху продам, а возьму билет. Тогда, пожалуй, и о жене, можно будет подумать. -- Доброй ночи, ответила Мэна.

 Звезды разгорались еще ярче, и "три царя" сверкали над морем, как крест св. Андрея. Море храпело в конце улицы ровно и мерно. Изредка слышен был грохот телеги, катившейся во мраке по неровным камням сельской мостовой и удалявшейся куда-то катиться по свету белому, по тому большому свету, по которому можно и день идти, и ночь идти, и никогда ни до чего не дойти. И много было в этот час народа, который так-то бродил по белу свету и ничего не знал ни об Алфее Мухе, ни о "Провиденце", ушедшей в море, ни о дне поминовения усопших.

 Так думала Мэна, опершись на перила крылечка, в ожидании деда.

 И дед пришел. Поужинав, он, прежде чем лечь спать, два раза вышел на улицу, поглядел на звезды, сверкавшие более чем бы им следовало, и пробормотав: "Море сердито", замкнул дверь.

 Рокко Спату голосил свою песню в харчевне перед фонарем.

 -- У кого душа спокойна, у того только песни на уме, -- подумал дедушка Нтони, пробираясь к постели.