Народ толковал, что Лия ушла к дону Микеле. Малаволья теперь нечего было больше терять. Дедушка Нтони стал годен только для кладбища. Согнутый в дугу, он бесцельно бродил повсюду, и ни к селу ни к городу повторял свои старые поговорки: "Коли дерево упало, руби его всякий, руби... В воду свалишься, сух не выйдешь... На тощую клячу и мухи слетаются"... Когда его спрашивали, что это он все бродит, он отвечал: волка ноги кормят, или: голодная собака не боится палки. Впрочем, на него почти никто не обращал внимания. Он любил ходить на сельскую площадь; придет, обопрется о стену колокольни и стоит там по целым часам.

 -- Что это ты, дедушка, нынче словно дядя Крочифоссо: ждешь, что ли, чтобы у тебя денег взаймы попросили? -- подшучивали над ним сельчане.

 -- Смерти я жду! -- тихо отвечал тогда старик. Смерть за мной долго не приходит; недаром говорят, что долог век несчастливца.

 О Лии в доме избегали говорить; даже Мэна никогда о ней не упоминала. Если у нее становилось слишком тяжело на сердце, она выжидала, когда могла одна остаться дома, и тогда давала волю слезам у постели своей матери.

 Все скопленные деньги теперь ушли. Алеша очень редко бывал дома; он уходил искать себе хлеба и работы, где только представлялась возможность. Нунциата помогала, как могла, Мэне. Вечером Мэна обыкновенно шла отыскивать деда, чтобы под руку привести его домой, а Нунциата приходила к ней, разводила огонь и варила похлебку. В сумерки деда нельзя было оставлять одного на улице: он тогда ничего не видел.

 Дон Сильвестро и другие рассудительные люди толковали, что Алеше следовало-бы теперь пристроить деда в богадельню, потому что дома он решительно никакой пользы уже не приносил. Но старик, ко всему относившийся безучастно, не мог равнодушно слышать о богадельне: он ее ужасно боялся. Каждый раз, утром, когда Мэна под руку выводила его на солнце, он умолял внучку не уводить его в богадельню и жаловался, что смерть его забыла.

 В субботу вечером Алеша всегда возвращался домой и на глазах у деда пересчитывал заработанные деньги, как будто дед мог еще интересоваться ими. Бедный старик безучастно глядел, как Алеша, сосчитав деньги, прятал их под постель. Алеша, желая его утешить, уверял иногда, что деньги копятся быстро, так быстро, что годика через два и дом можно будет выкупить. Старик и тут оставался равнодушным, или-же отрицательно мотал головою, как будто говоря, что ему и дома больше не нужно.

 Однажды дедушка таинственно отвел Нунциату в угол дворика, под миндальное дерево. Видно было, что он хотел сказать ей что-то весьма важное, но его губы долго шевелились без звука. Наконец он с усилием произнес:

 -- Правда, что про Лию говорят?

 -- Нет! -- твердо ответила девушка, скрестив руки на груди. Нет! Беру Святую Оньинскую Богоматерь в свидетели, что это неправда.

 Опущенная на грудь голова старика сильно закачалась.

 -- Тогда зачем-же она ушла? Зачем она от нас ушла? -- пробормотал он.

 Потом он побрел в дом, стал ощупывать кровать Лии, подоконник, около которого она любила сидеть, и присаживался к ее пяльцам.

 -- Зачем она ушла? -- повторял он.

 С Мэной он однако никогда не заговаривал о Лии.

 Однажды на улице Неро остановилась телега; в ней сидел Алфей Муха. Телега была запряжена мулом: чтобы приобрести этого мула, Алфею пришлось выдержать в Бикокке лихорадку и перенести смертельную болезнь. Лицо Алфея было желтое, истощенное: зато мул был славный, жирный, и шерсть на нем так и лоснилась.

 -- Помните, когда я уезжал в Бикокку, -- говорил он Малаволья, -- вы тогда еще жили в вашем доме. Как все теперь переменилось!

 На этот раз Малаволья не могли ему даже стакана вина предложить, чтобы поздравить с прибытием на родину.

 Алфей Муха знал, куда скрылась Лия. Он ее видел своими глазами, как теперь видел Мэну. Он вошел в дом Малаволья и присел у стола, за которым семья уж давно не обедала; он оглядывал стены и мебель и не знал, о чем и как ему заговорить.

 -- Ну, я пойду, -- сказал он наконец, видя, что и хозяева с ним не заговаривают. Тому, кто оставил родное село, лучше никогда домой не возвращаться, потому что, покуда его нет, все на родине переменится. И ему самому кажется, что он совсем чужим стал.

 Все село скоро узнало о возвращении Алфея. На него теперь смотрели, как на богача. Сам дядя Крочифоссо поспешил навестить его. У Крочифоссо была, впрочем, при этом задняя цель. Дело в том, что дом, оттянутый им у Малаволья, не приносил ему решительно никакой пользы; даже нанимать его никто не хотел. Крочифоссо теперь подумывал, что не худо было-бы сбыть его Алфею. Он стал ласково кланяться Алфею и даже уговаривал свою жену Осу сходить к нему, попросить о доме. Ехидный старый ростовщик, замученный женой, надеялся одним ударом двух зайцев убить. Может быть, Алфей по просьбе Осы дело устроит, а может они оба старую свою любовь вспомнят, и он, Крочифоссо, получит право вытолкать в шею неверную жену. Но Оса была тоже хитра и не хотела слышать ни о Мухе, ни вообще о ком-нибудь из мужчин; у нея теперь был муж, в доме она хозяйка, и своего Крочифоссо она на самого Виктора Эммануила не променяла-бы.

 Алфей и без вмешательства Осы согласился содействовать выкупу дома, но дедушка Нтони, услышав об этом, замотал головой.

 -- Нет, -- сказал он с усилием, нет, теперь нам с домом нечего будет делать. Мэна, я знаю, замуж не пойдет. Из Малаволья никого не осталось. Я еще жив -- потому что долог век несчастливца. Когда Алеша мне закроет глаза, он женится на Нунциате и уйдет куда-нибудь, подальше от Треццы.

 И сам дедушка Нтони, казалось, скоро собирался уйти -- далеко, далеко... туда, откуда никто не возвращается.

 -- Ну что я тут, бормотал он, к чему я тут? Вот вы меня похлебкой кормите -- ведь это я вас обедаю.

 Напрасно Алеша и Мэна старались его успокоить: он все-таки утверждал, что ворует у них время и похлебку. Иногда он просил пересчитать перед ним деньги, которые хранились под постелью и, поглядывая на разложенные монеты, твердил:

 -- Вот, если бы меня не было, вам не приходилось-бы столько тратиться. Делать я больше ничего не могу: пора-бы мне и убраться от вас.

 Доктор заходил иногда к нему и, пощупав пульс, советовал поместить его в госпиталь. Бедняга прислушивался к тому, что говорилось о нем; взгляд его был безжизнен, но видно было, что он по-прежнему боялся богадельни. Алеша тоже не хотел слышать о богадельне, как и Мэна. В хорошую погоду, когда ей не нужно было идти на бассейн стирать белье, она выводила деда на солнце, садилась около него с своей самопрялкой и рассказывала ему сказки, как маленькому ребенку. Иногда она говорила ему, что если дела пойдут хорошо, то они с Алешей купят теленка, откормят его, а потом продадут с барышом. Или она показывала деду цыплят, которыя только-что вывелись. Вот она продаст этих цыплят и на вырученные деньги купит поросенка, чтоб кожура от смоквы не пропадала даром; и помои тоже могут пригодиться; через год, смотришь, и заработаешь копейку.

 Старик глядел на рывшихся в земле цыплят и одобрительно кивал головой. Иногда он оживлялся до того, что сам начинал толковать, как в самом деле это было-бы хорошо, и что когда они опять переедут в свой дом, то можно будет купить поросенка, и даже непременно надо будет купить, потому что это верный барыш.

 Случалось, что он неожиданно спрашивал у внучки:

 -- А что это доктор намедни о госпитале говорил?

 Мэна за такие вопросы выговаривала ему, как маленькому ребенку. Он покорно выслушивал ласковый выговор и потом опять повторял:

 -- Нет, уж вы меня в госпиталь лучше не посылайте. Не привык я.

 Наконец силы его настолько упали, что он не мог даже с постели вставать. Доктор объявил, что теперь для дедушки Нтони все кончено: наступила старческая агония, которая может протянуться очень долго; он целые годы может пролежать в постели; за ним надо однако постоянно присматривать; одного его оставлять опасно; он совершенно беспомощен, и случись, например, в отворенную дверь хоть бы свиньям ворваться, они могут заесть его.

 Доктор все это говорил в той же комнате, в которой лежал больной, старик глядел на окружающих, и страдальческое выражение его глаз возбуждало глубокую жалость; он очевидно понимал то, что о нем говорилось. Когда доктор уходил, и Мэна, заливаясь слезами, пошла, вместе с Алешей, проводить его на крыльцо, старик знаком подозвал к своей постели Нунциату и едва слышно сказал:

 -- Вы бы меня и в самом деле отослали в больницу. Лучше это! Лежа здесь, я только ваши трудовые деньги заедаю. Ты бы меня, Нунциата, отправила в госпиталь как-нибудь, когда ни Алеши, ни Мэны дома не будет; а то они, пожалуй, не позволят. Они, я знаю, любят меня; им жалко будет, но ведь я их только обедаю. Вон и доктор сказал, что я много лет пролежать могу.

 Нунциата сквозь слезы старалась успокоить больного и уверяла его, что он никому не в тягость. Соседи обвиняли Малаволья в глупом тщеславии: ишь стыдятся деда отослать в богадельню, а самим нечего есть! Пиедипаппера предлагал свои услуги пристроить дедушку Нтони к дверям кабачка Сантуццы, как почетного нищего. Соседи ходили поглядеть на больного и иногда толпились около его постели, как около покойника. Домашние, ухаживая и наблюдая за ним, действительно выбивались из сил. Старик все это видел и понимал, и однажды настойчиво потребовал отвезти его в больницу.

 -- Призовите вы ко мне кума Муху, -- говорил он; он мне сделает эту милость, -- отвезет меня в госпиталь на своей телеге.

 И действительно, Алфей отвез наконец дедушку Нтони в госпиталь. Алеша в этот день работал в Рипосто, Мэну Нунциата тоже удалила из дому под каким-то предлогом; Нунциата и Алфей были уверены, что внуки, будь они дома, не отпустили бы старика. На телегу разостлали мягкий постельник, подушки, а на них уложили дедушку. Он не говорил ни слова, когда его выносили из дома, и только пристально вглядывался во все окружающие предметы. Проезжая по улице Неро, потом мимо своего отцовского невыкупленного дома, потом по площади мимо церкви, он внимательно всматривался в них, как будто хотел на веки запечатлеть в своей памяти то, что покидал. С одной стороны телеги шел Алфей с вожжами в руках, с другой -- Нунциата. Она оставила свою маленькую семью, своего теленка и своих индеек под наблюдением младшего брата, а сама, с узелком дедушкиных рубашек под мышкой, хотела проводить старика в город. Обитатели Треццы подходили к окнам и выходили на улицу, чтобы видеть, как дедушку Нтони везут в госпиталь.

 -- По крайней мере, спокойнее там будет ему бедняге, -- умилялся даже дядя Крочифоссо.

 -- Что за честь, коли нечего есть, -- заметил Луковка. Сантуцца прочитала две молитвы, ради дедушки Нтони. Только сестра Анна да Грация Пиедипаппера утирали передниками искренние слезы, глядя на телегу с дедушкой Нтони, когда она, покачиваясь по сельской мостовой, направлялась к выезду.

 По дороге в город Алфей Муха рассказал Нунциате, где и как ему случилось видеть Лию. Когда он ее увидел, он своим глазам не поверил. И теперь еще, когда он, медленно шагая по пыльной дороге, рассказывал об этом свидании, его голос дрожал от волнения.

 -- Ах, Нунциата! -- говорил он, -- кто-бы мог подумать в то время, когда мы, бывало, стоя на крылечках своих домов, весело перекликались при свете луны, -- кто-бы мог подумать, что все это так кончится! Все так переменилось... Даже Мэна стала не та, какой была прежде. Знаешь-ли: я теперь часто тоскую даже по моем осле; сколько лет он со мной вместе работал, под солнцем ли, под дождем ли! Насторожит свои большущие уши, опустит голову, бывало, и тянет себе воз по дороге. Кто знает, куда теперь его, беднягу, загнали; стар тоже, поди, стал, уши опустились, а голову и совсем к земле пригнуло. Бедная скотинка!

 Дедушка Нтони, распростертый в телеге на постельнике, не слыхал этих разговоров. Его прикрыли большим шерстяным одеялом, и казалось, что это везли покойника.

 -- Ему лучше, что он ничего не слышит, -- продолжал Алфей. -- Довольно он наслышался о сраме своего внука. Пожалуй, когда-нибудь пришлось бы услышать нехорошее и о Лии. Дурно она кончила, дурно!..

 -- Он меня часто спрашивал, не знаю ли я, где она, -- сказала Нунциата.

 -- За братом пошла она! Да! Мы как овцы, всегда, зажмурив глаза, бежим один за другим. Ты ему не говори, да и никому на селе не говори, где я видел Лию. Если Мэна узнает, это ей будет как нож в сердце. Меня она, конечно, узнала, когда я проходил мимо дома, в котором она живет; сначала она побелела, как полотно, а потом ее лицо загорелось, как в огне. Я хлестнул мула, чтоб скорей этот дом миновать. Теперь все семейство Малаволья рушилось. Алеше надо будет сызнова начинать.

 -- Вот кое-какие деньжонки накопили, к Иванову дню телушку продадим, -- проговорила Нунциата.

 -- И чудесно! Деньги из кармана не убегут, а теленок-то, чего Боже избави, околеет, тогда и денежки пропадут. Боже сохрани!.. Ну, вот и к городу подобрались. Если не хочешь до госпиталя меня провожать, так ты тут меня подожди.

 -- Нет, я пойду, по крайней мере, буду знать, куда его поместят. И ему будет веселее, если меня повидает на прощанье, -- сказала Нунциата.

 Дедушке Нтони казалось, что он попал в церковь, когда его положили в больницу. Он не сводил глаз с своих земляков, покуда его переносили, покуда они прощались с ним, покуда они удалялись сначала по обширной палате, потом по широкому коридору, который был ему виден. Когда они скрылись из вида, больной повернулся на другой бок и закрыл глаза.

 Алеша, вернувшись домой и не найдя деда в постели, пришел в отчаяние. Он рвал на себе волосы и осыпал Мэну упреками, как будто она устроила удаление деда.

 -- Полно, не тужи, -- успокаивал его Алфей. -- Ничего не поделаешь. Дом Малаволья рухнул, и тебе с Мэной надо сызнова начинать.

 И Алфей стал было высчитывать, с чего нужно начинать: вот немного денег прикоплено, вот кое- какое добро в доме есть, ну и теленок...

 Но Алеша и Мэна и слушать его не хотели. Они махали руками, прося его перестать, и с глазами полными слез опустились на порог. Теперь они были совсем одиноки. Алфей думал ободрить их воспоминаниями о старом житье-бытье, о старом доме, о веселой болтовне, при свете луны, о звонком голосе вечно работавшей Маруси... Бедняки не слушали его и плакали неутешно.