И в самом деле, несчастные Малаволья не спали. Они стояли на крыльце под дождем; их сердце чуяло беду. Соседи тоже пробудились, заслышав ружейные выстрелы, но, поглядев немного на темную улицу и перекинувшись между собою несколькими словами, они, позевывая, вновь легли спать: "завтра, мол, узнаем, что там случилось".

 Поутру, едва только затеплилась заря, народ уже толпился у цирюльни Пиццуто и взволнованно толковал о происшествиях этой "чертовой ночи".

 -- Схватили контрабанду и контрабандистов, -- рассказывал Пиццуто. - Дона Микеле ножом в грудь пырнули.

 Народ глядел на запертые двери дома Малаволья и показывал на них пальцами, но никто не решался постучаться. Анна, бледная как полотно, с распущенными волосами, поспешно вбежала в дом и остановилась посреди горницы, не зная что сказать. Сердце деда почуяло недоброе.

 -- Что Нтони? -- спросил он Анну: -- не знаешь ли, где Нтони?

 -- Его арестовали ночью... поймали с контрабандой... Арестовали вместе с сыном вдовы Локки, -- отвечала сестра Анна, совсем потерявшая голову. - Дона Микеле зарезали.

 -- Ах, Боже! -- закричал старик, схватив себя за волосы. И почти обезумев, он повторял только: -- Боже мой, Боже мой!..

 -- Знаете, дедушка Нтони, -- говорил пришедший Пиедипаппера, ударяя себя ладонью по лбу: -- знаете, какое несчастье! У меня душа в пятки ушла, как мне сказали.

 С ним пришла и его жена, кума Грациа. Добрая старуха плакала; ей было от души жаль семью Малаволья, на которую обрушилось столько несчастий.

 -- Ты-то зачем сюда явилась? -- говорил вполголоса муж, отводя ее к окну. -- Ты убирайся! От этого дома надо нынче быть подальше: полиция за ним приглядывает.

 Около казарм тоже толпился народ: всякому хотелось видеть Нтони. Цирюльня Пиццуто была полна посетителей; он бойко торговал в это утро полыновкой, проворно брил бороды и еще проворнее работал языком, рассказывая все подробности трагического происшествия.

 -- Дурачье ведь! -- говорил он. -- Дались в руки, как перепелки! Дурачье!

 -- Скверное дело! -- рассуждал дон Сильвестро; от каторги не отвертятся.

 -- Только на каторгу-то попадают не те, кому бы следовало, возражал отец Джиан-Мариа.

 -- Конечно! Конечно, не те, кому следовало-бы, подтверждал и дон Сильвестро, обладавший поистине медным лбом.

 -- Нынче такие времена пошли, пояснял дядя Луковка, желтый от разлившейся в нем желчи, что настоящие воры среди белого дня на площади, при всем народе, добрых людей грабят. В дом к вам залезут насильно! И все им с рук сходит.

 -- Да, вот так-то и ко мне в дом хотел забраться Нтони Малаволья, негодовала старуха Зуппида, расположившаяся также у цирюльни со своей самопрялкой.

 -- Я это тебе всегда говорил. Спаси нас Господь и святые его ангелы! заметил ее муж.

 -- Уж хоть-бы ты помолчал! окрысилась на него жена: ничего ты сам не понимаешь. Кабы я не была настороже, что бы было теперь с нашей дочерью Варварой?

 Бедная Локка бродила между тем по селу, отыскивая своего сына. Она останавливалась перед воротами казарм и бешено кричала, требуя, чтобы ей отдали его. Потом шла к дому своего брата, Деревянного колокола, садилась на ступеньки его крыльца, рвала на себе волосы и рыдала, и грозила.

 -- Чего ты тут пришла? -- ворчал Крочифоссо. У меня и без того в доме каторга, с тех пор как я женился на проклятой Осе. Я-бы теперь с твоим сыном поменялся! Тебе-то от меня чего нужно? Разве сын-то твой кормил тебя хлебом?

 -- Локка в барышах! -- замечал дон Сильвестро.

 Теперь уж она прямо может заявить общинному совету, что содержать ее на старости лет некому; по крайней мере, ее в богадельню поместят. А в богадельне не только что хлебом, даже пирогами каждый день кормят. А коли ее не поместят в городскую богадельню, так, пожалуй, общине придется ее кормить.

 -- Не для одной Локки, а и для деда Нтони лучше, присовокуплял дядя Луковка; мало ли из него грошей вытянул этот негодяй, внучек-то его? Я знаю, что значит иметь сына, который от рук отбился! Теперь старик тоже попадет на королевские харчи.

 Но дедушка Нтони, вместо того чтобы беречь свои гроши, теперь без счета стал швырять направо и налево, адвокатам и всяким щелкоперам, те деньги, которые с великим трудом много лет копились для выкупа родительского дома.

 -- Теперь нам и дома, и ничего не нужно, говорил дед, бледный как сам молодой Нтони, когда жандармы вели его в город. Все село высыпало поглядеть на него; он шел между жандармами, со связанными за спиной руками; под мышкой он нес две чистые рубахи, которые Мэна успела передать ему в казармах, куда она ходила навестить его ночью, чтобы люди не видали. Дедушка Нтони видел тоже, как привезли в городской госпиталь дона Микеле. Он был бледен, едва дышал; с него сняли его красивый мундир. Смертельный страх напал на старика, но в сердце его не умирала надежда. Он, не теряя времени, побежал к адвокату, к тому самому болтуну-адвокату, к которому он обращался несколько лет тому назад по делу о своем долге Крочифоссо. Старик умолял адвоката, чтобы Нтони поскорей развязали руки, чтобы его поскорей отпустили домой. Бедному деду казалось невозможным, чтобы Нтони не вернулся домой; он был уверен, что после такой грозы он не только вернется домой, но навсегда останется с семьей и будет жить, как жил прежде, когда был юношей.

 Дон Сильвестро, по доброте сердечной, вызвался сопровождать дедушку Нтони к адвокату. Дон Сильвестро говорил, что когда с человеком случается такое несчастие, как с Малаволья, каждый благородный человек должен помогать ему и руками, и ногами, хотя-бы дело шло о том, чтобы вырвать из рук правосудия самого последнего негодяя, самого последнего каторжника.

 Адвокат, благодаря протекции дона-Сильвестро, внимательно выслушал старика и объявил, что тут есть над чем поработать, что дело действительно пахнет каторгой. Дедушка Нтони, услыхав о каторге, почти обезумел. Но адвокат, доктор Шипионе, похлопал его по плечу и объявил, что он не будет доктором прав, если не вырвет парня из каторги; нечего бояться, дело обойдется пустяками: четырьмя-пятью годами тюремного заключения.

 -- Что сказал адвокат? -- спросила Мэна, как только вернулся дед, и, увидев его страдальческое лицо, она зарыдала, прежде чем он успел ответить.

 Старик, как безумный, рвал свои поредевшие седые волосы и бродил по дому, приговаривая:

 -- Зачем это Господь нас всех раньше к себе не прибрал?

 Лия, белая как ее рубашка, все слушала, глядя то на того, то на другого, но сама была не в силах слова выговорить.

 Через несколько дней в село пришли повестки: вызывались на суд в качестве свидетелей Варвара Зуппида, Грациа Пиедипаппера, аптекарь дон Франко и многие из посетителей цирюльни Пиццуто. Все село пришло в волнение; все бродили по улицам, показывая друг другу гербовые бумажки, и клялись, что, как Бог-свят, они ничего не знают и не желают, чтобы их припутывали к суду. Черт бы побрал и Нтони, и всех этих Малаволья!

 Как-то раз дедушка хотел было пробраться в тюрьму к внуку, вместе с адвокатом, но когда он увидал эти черные окна с железными решетками, этих солдат с заряженными ружьями, дедушка почувствовал, что силы его покинули. Он остался ожидать адвоката на ступеньках тюрьмы и присел между женщинами, торговавшими каштанами и смоквой. Ему казалось невозможным, чтобы его Нтони сидел за этими решетками, чтобы его сторожили эти солдаты.

 Адвокат вернулся, румяный и свежий как роза; он самодовольно потирал руки и объявил старику, что внук его совершенно здоров, даже несколько пополнел в тюрьме. Обезумевшему старику вдруг представилось, что его внук не в тюрьме сидит, а опять солдатом служит.

 -- Отчего его ко мне не отпускают? твердил дедушка Нтони, как попугай. Он, как малое дитя, не принимал никаких резонов и иногда спрашивал, неужели у внука все еще руки связаны за спиной?

 -- Пусть он посидит, не волнуйтесь пожалуйста! -- успокаивал его доктор Шипионе. В таких делах время -- лучший помощник. Он сыт, обут и одет - чего же ему еще? Все идет прекрасно. И дон Микеле стал выздоравливать: рана его заживает. Это тоже для нас очень хорошо. Я вам говорю: перестаньте беспокоиться, принимайтесь за свое дело, ловите рыбу, а все остальное предоставьте мне. Уж я не оплошаю.

 -- Не могу я рыбу ловить, когда Нтони сидит в тюрьме, не могу. Всякий на нас пальцем показывает. Да и голова у меня не на месте, твердил старик.

 Наконец наступил день суда; те, кого вызывали в качестве свидетелей, должны были отправиться сами в город, если не желали, чтобы их туда препроводили с жандармами. Дон-Франко, отправившийся вместе с другими, заблагорассудил не надевать своей черной шляпы с огромными полями, придававшей ему весьма мрачный вид, "чтоб не испугать представителей правительственного правосудия", как говорил он. В зале суда однако он был бледен, едва-ли не так же, как сам Нтони Малаволья, приведенный двумя вооруженными с ног до головы карабинерами. Дону Франко никогда не приходилось еще иметь дела с судом, и ему чертовски не хотелось явиться к этим дармоедам-судьям, окруженным жандармами, которые могли в одно мгновенье ока посадить в клетку "всякого истинно порядочного человека".

 Почти все село отправилось в город. Всем хотелось видеть Нтони, каков-то он за решеткой, с двумя карабинерами по бокам.

 Нтони был бледен. Он вертел в руках фуражку, не подымая глаз, все время, покуда прокурор, облеченный в черную мантию, высчитывал ему все его грехи, записанные на гербовую бумажку так аккуратно, что ничего, ничего решительно не было позабыто. Дон Микеле тоже присутствовал на суде. Он был очень бледен и слаб; его посадили в спокойное кресло против судей. Адвокат Нтони между тем болтал со своим соседом, как будто дело немало его не касалось.

 Наконец прокурор кончил, и заговорил адвокат. Он говорил, что неправда, будто Нтони Малаволья наделал все гадости, которые записаны на бумаге у прокурора. Прокурор выкопал все эти грехи, чтобы погубить молодого человека, только потому, что в подобном подбирании фактов, губящих людей, собственно и состоит ремесло прокурора. Но что, в конце концов, прокурор мог утверждать положительно? Разве он видел в эту роковую ночь, в эту непроглядную темь, Нтони Малаволья? И с каких это пор порядочному человеку запрещено гулять, когда ему заблагорассудится, хотя бы это было поздно ночью? Говорят, что Нтони Малаволья был схвачен в то время, когда нашли дона Микеле с ножом в груди; но разве кто-нибудь видел, что этот нож вонзил ему Нтони? Кто и чем может доказать, что дон Микеле был ранен рукою Нтони? Кто знает, может быть дон Микеле сам пырнул себя ножом, чтобы упрятать Нтони на каторгу? Контрабанда тут была ни причем. Между доном Микеле и Нтони давно существовала вражда, возникшая из-за женщин. Суд может спросить об этом у Зуппида, у кумы Венеры, у сотни трецких жителей. Не ухаживал ли дон Микеле за Лией, сестрой Нтони Малаволья, не ходил ли он каждый вечер в улицу Неро для свидания с девушкой. Его видели там даже в тот вечер, когда он был ранен!..

 Тут дедушка Нтони, внимательно слушавший речь адвоката, почувствовал, что у него голова закружилась и в ушах зашумело. Соседи поспешно подхватили его под руки и вывели из залы. Его положили на стол в комнате свидетелей и стали поливать ему голову водой. Когда он пришел в себя, его осторожно свели с лестницы; он едва передвигал ноги. Толпа тоже уже выходила из суда, и кругом толковали: "его приговорили к цепи, на пять лет".

 В это же самое время, по другой маленькой лестнице, карабинеры уводили из суда мертвенно бледного Нтони, с оковами на руках.

 Тетка Грация чуть не бегом побежала в село. Она вернулась первая, и ее длинный язык быстро разнес по соседям зловещее известие.

 Лия не была в суде. Она сидела у порога своего дома, ожидая возвращения домашних.

 -- Негодная! Что ты наделала? На суде сказали, что ты водилась с доном Микеле... С твоим дедом сделался удар! -- проговорила Грация, подходя к ней.

 Лия ничего не ответила, как будто она не слыхала этих страшных слов. Она глядела на соседку широко раскрытыми глазами; ее раскрытые губы нервно трепетали. Через несколько минут она вдруг опустилась на стул, точно у ней переломились обе ноги. Перепуганная Грация стала лить на нее воду. Девушка пошевелилась и открыла глаза.

 -- Я уйду, я хочу уйти, я здесь не могу больше оставаться, -- слабо пролепетала она.

 И, вскочив, она как безумная стала бегать по дому, повторяя: "я уйду, я уйду!" Мэна напрасно старалась ее успокоить.

 Мэна выбежала встретить деда, привезенного на телеге. Лия вышла из дома и пошла по улице. Куда? Никто с тех пор не видал ее больше.