Время -- великий целитель. Прошло несколько месяцев, и Алеша с Мэной поуспокоились. Алфей решился наконец попытать счастья, о котором давно мечтал. Его никогда не покидала надежда жениться на Мэне. Прежде у нее были другие женихи, прежде он был беден. Теперь, когда Малаволья совсем разорились, никто за нее не сватался, и Алфей мог считать себя подходящим для нее мужем.

 Однажды в воскресенье он сидел рядом с Мэной на улице, у ворот их дома. Мэна печально глядела на изредка проходивших соседей; Алфей внутренне волновался, рассуждая про себя о том, пригоден ли он для Мэны, или непригоден. Наконец он решился заговорить.

 -- Если ты не прочь за меня замуж выйти, -- произнес он, -- так я готов с радостью.

 Бедная Мэна даже не покраснела. Время, когда ее хотели отдать за Брази и когда она любила Алфея, было так далеко! Ей теперь казалось, что тогда выдавали замуж не ее, а кого-то другого.

 -- Я теперь состарилась, Алфей, -- отвечала она, -- и замуж не выйду.

 -- Если ты состарилась, так ведь состарился и я; и тогда, когда мы, бывало, через окна переговаривались, я был уже старше тебя. То время у меня так глубоко в сердце запало, что, кажется, все это вчера было. Ведь когда Алеша женится, тебе не на улице же оставаться.

 Мэна только пожала плечами; она, как сестра Анна, привыкла безропотно нести свой крест.

 -- Значит, ты не хочешь? -- продолжал Муха, -- прости, что я с тобой об этом заговорил. Я знаю, что твое семейство всегда лучше моего было. Только я думал, что так как у вас ничего не осталось... У меня все-таки есть мул и телега: без хлеба я бы тебя, Мэна, не оставил. Ну, а если не хочешь... Не взыщи, что я спросил...

 -- Ты меня ничуть не обидел, Алфей. Если бы ты за меня посватался, когда еще у нас были и "Провиденца", и старый дом, я бы согласилась: Господу известно, как у меня сердце болело, когда ты в Бикокку ушел. Я и теперь не могу забыть твоего фонаря в конюшне, где ты убирал осла, и воза, на который ты свои пожитки складывал. Помнишь?

 -- Конечно, помню. Так отчего же ты теперь не соглашаешься? У тебя ничего нет, а я мула вместо осла завел.

 -- Нет, -- отвечала Мэна, опустив голову, -- я не выйду замуж. Мне уже 26 лет; мое время прошло.

 -- Не оттого ты замуж не хочешь выходить, что время твое прошло. Не прошло еще твое время. У тебя другое на уме, только ты мне не сказываешь.

 Оба замолчали. Алфей встал, вздохнул и уныло удалился. Мэна глядела ему вслед, покуда он не скрылся из вида, потом бессознательно устремила глаза на стену противоположного дома, тоже глубоко вздохнула, и две слезинки заискрились в ее все еще прекрасных глазах.

 Через несколько времени, как предвидел Алфей Муха, Алеша женился на Нунциате и выкупил наконец родительский дом.

 -- Мне поздно выходить замуж, -- повторяла Мэна, устраиваясь в выкупленном доме на вышке, принимаясь за хозяйство и приготовляясь нянчить будущих детей Нунциаты.

 У них вновь завелись и куры, и индейки; в хлеву выкармливался теленок; под навесом лежало заготовленное для очага топливо; кладовая была полна съестных запасов; по стенам дворика были развешены рыболовные снасти. Словом -- многолетние мечты дедушки Нтони осуществились, но сам дедушка не мог уже порадоваться их осуществлению. Нунциата вновь засадила огород капустой и салатом и неустанно работала своими маленькими изящными руками. Трудно было поверить, чтобы эти красивые руки перестирали столько белья на бассейне, чтобы эта стройная, сухощавая женщина родила крупных, толстых и румяных малюток, которых, через несколько лет после свадьбы брата, нянчила Мэна.

 Алфей Муха только уныло покачивал головой и отворачивался, когда Мэне с малютками-племянниками приходилось проходить мимо него.

 -- А вот с моими детьми ты не хотела нянчиться! -- упрекнул он однажды Мэну.

 -- Нет, Алфей, -- отвечала девушка, чувствовавшая, что и у нее слезы подступают к горлу; -- клянусь тебе этой невинной душой, которая у меня теперь на руках, что не из гордости я тебе отказала. Мне нельзя замуж выходить.

 -- Отчего тебе нельзя замуж выйти? Скажи ты мне это, Мэна.

 Мэна едва могла удержаться от слез.

 -- Нет, Алфей, -- просила она, -- не допрашивай ты меня. Не заставляй ты меня говорить об этом. Если я выйду замуж, народ опять станет вспоминать Лию, станет дурно о ней говорить. После того, что у нас случилось, доброму человеку не следует жениться на Малаволья. Ты бы и сам стал каяться, если бы женился на мне. Оставь ты меня.

 -- Ну, что делать! Может, ты и правду говоришь, -- покорно согласился Алфей; -- я об этом не подумал раньше.

 Дедушка Нтони к этому времени тихо отошел в вечность. Когда его имя вспоминалось в семье, -- а вспоминалось оно всегда, когда пересчитывался недельный заработок, когда выкатывались на дворик бочонки для соления рыбы, или когда под тенью старого ветвистого дерева, старого друга, семья Малаволья, Алеша, Мэна и Нунциата совещались о хозяйстве, -- когда вспоминалось имя деда, разговоры благоговейно смолкали на несколько минут. Всем вспоминалась тогда большая комната, издохшее, неподвижное тело на кровати... Они словно видели его страдальческое, любящее лицо, слышали его тяжелое дыхание. Таким они видели его перед его кончиной в городе. Они ему тогда рассказывали, что выкупили дом, говорили, что хотели бы перевезти его назад в Треццу; его безжизненные дотоле глаза начинали как будто светиться, и губы как будто складывались в улыбку. Эта улыбка, как острый нож, болезненно и навеки врезалась в сердцах оставшихся в живых Малаволья, когда однажды в понедельник они приехали в богадельню с тем, чтобы увезти деда домой, и нашли только его охолоделый труп.

 Уста смыкались и руки опускались у Мэны, Алеши и Нунциаты, когда эти воспоминания овладевали ими. Помыслы их невольно обращались к двум другим членам семьи. Об них не говорили, но об них все думали. Где они теперь? Что с ними сталось? Может быть, бредут они, бездомные и голодные, по длинной, пыльной дороге, под палящими лучами солнца, и не смеют вернуться в свой отчий дом...

 Однажды, поздно вечером, собака залаяла у ворот. Алеша сам пошел отворить. Перед ним, с узелком в руках, стоял человек, покрытый дорожной пылью, обросший длинной бородой. То был Нтони. Семья обрадовалась ему, но ни у кого не хватило духа праздновать его возвращение, -- так жалок был его вид. Он робко вошел в дом и, поздоровавшись, безмолвно сел в уголок. Он оглядывал стены, оглядывал утварь, детей: все было для него ново, незнакомо, -- все, даже собака, лаявшая на него у ворот. Перед ним поставили чашку с похлебкой. Он хлебал молча, низко опустив голову, хлебал жадно, как человек, не евший целую неделю. Потом он встал и взял под мышку свой узелок, собираясь уходить.

 -- Ты уходишь? -- с испугом спросила Мэна.

 -- Да, -- отвечал Нтони.

 -- Куда же ты пойдешь? -- спросил Алеша.

 -- Не знаю. Я зашел только повидаться с вами. Здесь даже ваша ласка, даже ваш родной хлеб -- мне горьки. Я не могу здесь оставаться. Здесь всякий меня знает. Я нарочно зашел поздно вечером. Уйду куда-нибудь подальше; постараюсь добыть себе кусок хлеба там, где меня никто не знает.

 Ему никто не возражал; родные понимали горькую истину его слов.

 Нтони, все еще оглядываясь, подошел к двери и остановился, не решаясь переступить порога.

 -- Я вам дам знать, где я буду, -- сказал он, наконец, отворяя дверь.

 Алеша вышел его проводить.

 Нтони остановился под старым ветвистым деревом и дрожащим голосом спросил брата:

 -- А дедушка?

 Алеша ничего не ответил. Немного помолчав, Нтони опять спросил:

 -- А Лия?

 И на этот вопрос он напрасно ждал ответа. Его голос дрожал, его почти била лихорадка, когда он произнес:

 -- Неужели и она тоже умерла?

 Алеша опять промолчал. Ноги Нтони так дрожали, что он должен был присесть под дерево. Но он просидел недолго и, судорожно перекинув за спину узелок, встал, произнеся:

 -- Видите, мне надо отсюда уйти.

 -- Послушай, -- проговорил Алеша: -- если ты хочешь... кровать у нас для тебя приготовлена.

 -- Нет, -- отвечал Нтони, -- я должен уйти... Простите, простите меня все вы!

 Он вышел на площадь. Там было мрачно и пустынно. Он остановился, прислушался, как запирали за ним дверь отчего дома, как лаяла ему вслед собака... Море глухо рокотало.

 Нтони остановился посреди улицы и оглядывал село, погруженное в черный мрак ночи. Теперь, когда он знал и понимал жизнь, у него не хватало духа оторваться от этого родного села.

 Он присел на стену Филипова виноградника и долго просидел, погруженный в свои горькие думы, вглядываясь в село, объятое мраком, прислушиваясь к рокоту моря. Он просидел до тех пор, покуда до него не стали долетать издавна знакомые звуки всеобщего пробуждения: голоса, окликавшие друг друга за дверями; хлопанье калиток; поспешные шаги рыбаков, направлявшихся к лодкам.

 На берегу появились и задвигались огни. Он поднял голову: на небе сверкали "Три царя" и ярко горела звезда Пуддара, предвозвестница зари. Сколько раз в юности глядел он на эти звезды!

 Голова его вновь опустилась на грудь, и вновь погрузился он в свои горькие думы.

 Мало-помалу море стало белеть; дома стали яснее и яснее обрисовываться в сумрачной улице. Ему был знаком каждый дом!.. Все двери еще были заперты. Только в цирюльне Пиццуто горел фонарь, и Крочифоссо, заложив руки в карманы, брел куда-то.

 -- Скоро и дядя Сантаро откроет двери харчевни, -- подумал Нтони, -- усядется у дверей на свое место и будет целый день выклянчивать милостыню.

 Море стало амарантовым; на нем белели паруса рыбачьих лодок.

 -- Вот и рыбаки принялись за свое дело, -- опять подумал Нтони, вставая; -- теперь мне пора уйти... Пора!

 И он тихо побрел по дороге...

Конец.

-------------------------------------------------------------

Источник текста: Д. Верга. Побежденные. Роман. (Перевод с итальянского). Из "Журнала романов и повестей", издаваемого редакцией "Неделя". С.-Петербург. Типография (бывшая) А. М. Котомина, у Обуховского моста, д. No 93. 1881

 Распознание, современная орфография, подготовка текста: В. Г. Есаулов, ноябрь 2019.