Прошло несколько месяцев. Наступила зима. Была темная ночь и шел проливной дождь. В конце пустошки, близ самого Ротоло, недалеко от берега которого копошились три лодки, светилось несколько огненных точек. Таможенным солдатам, укрывавшимся кое-как от непогоды под утесами, эти огоньки были хорошо знакомы. Они часто появлялись на пустошке ночью. Это Рокко Спату, Чингалента и еще несколько известных сельских бездельников, в сопровождении Нтони Малаволья, курили свои трубки.

 Несколько дней перед этим дон Микеле, проходя по улице Неро, остановился перед домом Малаволья и очень серьезно сказал Мэне:

 -- Скажите, пожалуйста, вашему брату, чтобы он не ходил ночью к Ротоло со Спату и Чингалента.

 Но Нтони, которому было передано это предостережение, не обратил на него внимания. С тех пор как он свалил дона Микеле под лавку в харчевне, он нимало не боялся таможенного. Напротив, ему хотелось еще раз встретиться с ним.

 -- Я ему сказал, что додам ему остальное при первой встрече; если встречу его у Ротоло, там я его и отделаю! повторял Нтони своим друзьям, к числу которых присоединился за последнее время и сын бедной вдовы Локки.

 Перед тем как идти на пустошку, приятели провели вечер в харчевне, пили и пели песни; Сантуцца не могла выгнать Нтони: харчевня, что морская пристань, всякому открыта, в особенности у кого водятся деньги. А за последнее время у Нтони стали водиться деньги, и он любил побрякивать монетами. Дон Микеле вышел из харчевни раньше; он отправился совершать свой обычный ночной обход. Но Рокко Спату, знавший законы, объявил товарищам, что, покуда фонарь у кабака не потушен, они могут не уходить, и очень комфортабельно развалился около стены. Нтони слегка посмеивался над Сантуццой, которая дремала и зевала за стойкой. Вино обыкновенно располагало Нтони к приятной болтовне, тогда как Рокко, налитый вином как бочка; навалясь на стену едва дышал.

 Скоро дядя Сантаро, ощупав фонарь на крыльце задул огонь и стал запирать двери.

 --Ну, теперь уходите, я спать хочу, -- объявила Сантуцца.

 -- А я так вовсе не хочу спать, -- отвечал Нтони.

 -- Мне все равно, я вовсе не намерена из за вас платить штраф; если заметят, что у меня об эту пору харчевня еще не заперта, штраф возьмут.

 -- А кто это станет с вас штраф требовать? Этот фискалишка дон Микеле? Пусть-ка он сюда нос сунет, я ему покажу штраф! Вы ему только скажите, жидовскому отродью, что здесь Нтони Малаволья сидит.

 Сантуцца, покуда он говорил, взяла его за плечи и подталкивала к дверям.

 -- Говорите ему сами, если хотите; наживайте себе беду, только от меня подальше. Я из-за вас не хочу хлопот с полицией наживать.

 Нтони, видя, что его выгоняют на улицу, прямо в грязь да еще под проливной дождь, стал ощупывать свой нож и клясться, что он всем даст себя знать, всем: и ей, Сантуцце, и дону Микеле. Чингалента, совершенно трезвый, старался оттащить Нтони подальше от харчевни и уговаривал его успокоиться.

 -- Брось ты, говорил Чингалента, брось хоть сегодня-то. Ведь знаешь, сколько еще нам дела.

 Сына вдовы Локки вдруг разобрало непреодолимое желание расплакаться. Очутившись на улице, в потемках, он разревелся, как малое дитя.

 -- Пьян он, -- пояснил Рокко Спату, которого самого поставили головой под желоб. -- Вы его сюда поставьте, пройдет.

 Дождь несколько поуспокоил и Нтони; он шел за Чингалентой, шлепая по грязи, разбрызгивая лужи, и продолжал божиться, что вот только попадись ему дон Микеле, так непременно получит обещанное. Вдруг он в самом деле очутился нос к носу с доном Микеле, совершавшим впотьмах свой обход, с пистолетом за поясом и с штанами, засунутыми в голенища. Эта встреча как-то внезапно охладила ярость Нтони; все трое удалились медленно, ни слова не говоря, и направились к цирюльне Пиццуто. Когда дон Микеле был уж довольно далеко, Нтони потребовал, чтобы товарищи остановились; он хотел даже вернуться к харчевне, куда по-видимому пробирался таможенный.

 -- Видите, куда его несет? -- говорил Нтони. -- А Сантуцца говорила, что ей спать хочется. А что она поделает, если у ней теперь и садовник Филипп спрятан? А?

 -- Да брось ты дона Микеле, -- советовал Чингалента: -- свое у нас есть дело! Ты только мешаешь.

 -- Скоты вы все! -- обругался Нтони. Трусите этого фискалишки!

 -- Ты сегодня пьян, а то я показал-бы тебе, как я боюсь дона Микеле, -- проговорил Чингалента.

 Они остановились у стенки и долго совещались шепотом о чем-то. Шум дождя заглушал их шепот. На колокольне ударили часы; они все сразу замолчали и стали прислушиваться.

 -- Зайдем-ка к куму Пиццуто, -- посоветовал Чингалента. -- Ему не запрещается открывать свое заведение и после того, как фонарь потушен.

 -- Темно, ни зги не видать! -- сказал сын Локки.

 -- Выпить надо чего-нибудь; ишь какая погода! -- возразил Рокко Спату; -- на пустошке нос себе, пожалуй, расквасишь.

 -- Точно мы в гости собираемся, либо в карты будем играть. Я вот попрошу кума Пиццу, чтобы он вас водой с лимоном угостил, проговорил Чингалента.

 -- Не нужно мне воды с лимоном! -- закричал Нтони. -- Увидите, что я лучше вас с делом справлюсь.

 Кум Пиццуто не был расположен отпирать дверей в такой поздний час и отвечал, что он в постели. Но так как гости не переставали стучать, грозились поднять все село и, пожалуй, заставить полицию в их дела нос сунуть, то бедный цирюльник был вынужден встать и отпереть дверь.

 -- Сума вы, что ли, сошли? Этакий стук подняли! -- восклицал он. -- Тут только-что дон Микеле мимо прошел.

 -- Верно. И мы его видели. Он теперь с Сантуццой молитвы на сон грядущий читает.

 -- Да ты знаешь-ли, куда он шел-то, дон Микеле? -- спросил цирюльник у Нтони. Нтони пожал плечами.

 -- Дон Микеле сейчас был в доме Малаволья, -- шепнул цирюльник на ухо Рокко и Чингалента, пропуская их к себе в дом. -- Я видел, как он оттуда вышел.

 -- И чудесно, -- отвечал Чингалента; -- только надо бы посоветовать Нтони, чтобы он попросил сестру на всю ночь задерживать дона Микеле, когда у нас дела есть.

 -- Что вам от меня нужно? -- грубо спросил Нтони, услыхав свое имя.

 -- Ничего. Сегодня уж поздно. В другой раз.

 -- А коли сегодня уж поздно, так зачем вы меня из харчевни увели? Я совсем размок на дожде, -- проворчал Рокко Спату, не поняв, в чем дело.

 -- Да мы с Чингалента совсем не о том говорим.

 -- О другом, -- подтвердил Пиццуто. -- Сюда заходил один человек из города; он сказал, что товар сегодня будет готов. Только, надо правду сказать, в этакую непогодь трудно будет его на берег перетащить.

 -- А тем лучше, что непогодь: никто не увидит.

 -- Так-то оно так, только у таможенных уши востры. Смотрите, ребята, берегитесь: мне показалось, что они сегодня что-то много бродят: даже сейчас кто-то мимо моего дома прошел.

 На несколько минут водворилось молчание. Только слышно было, как Пиццуто звякал стаканами, наполняя их полынной водкой.

 -- А наплевать на таможенных! -- воскликнул Рокко Спату, выпив стаканчик. -- Тем хуже для них, если в наши дела станут нос совать! У меня в кармане есть ножичек; он не гремит, как их пистолеты, а работает не хуже.

 -- Мы себе хлеб добываем, как умеем, никому зла не желаем, прибавил Чингалента. Точно всякий не волен свой товар на берег перевозить, когда и где ему вздумается!

 -- Воры-то они, а не мы; им со всякого шелкового платочка, в который добрые люди сморкаются, пошлину подавай: разве это не воровство? А небось по ним никто из ружей не стреляет! вмешался Нтони Малаволья. Знаете, что Джиан-Мариа говорит? Что обворовывать воров -- не грех. А первые воры на свете -- эти чиновники в позументах. Они народ поедом едят!

 -- Мы им зададим ужо! -- закончил Рокко Спату, у которого глаза впотьмах светились, как у кошки.

 Сын вдовы Локки, слушая эти речи, пожелтел как воск и поставил свой стакан на стол, даже не отведав водки.

 -- Чего ты? Совсем, что ли, охмелел? -- спросил его Чингалента.

 -- Нет, я еще не допил.

 -- Выйдем-ка на улицу, на воздух; легче будет. Ну, а кто дома остается, тому спокойной ночи и приятного сна.

 -- Подождите минуточку! -- воскликнул Пиццуто, придерживая дверь рукой. -- Нет -- не денег за полыновку... мне не нужно денег; я вас угостил сегодня так, по-приятельски. Только я вас остеречь хочу. Да, коли дело хорошо пойдет, так мой дом к вашим услугам. Вы знаете, что у меня там сзади есть кладовая, в которую с целого корабля можно товар свалить. И никто туда носа не сунет, потому что с дон Микеле я живу дружно, как хлеб с сыром. А вот Пиедипаппера так я не доверяю. Прошлый раз он мне нос натянул и весь товар переправил в дом дона Сильвестро. А дон Сильвестро не удовольствуется тем, что вы ему можете заплатить -- скажет, что он рискует место потерять. А мне этого нечего бояться: что мне дадите, за то и скажу спасибо. А Пиедипаппера я тоже никогда ни в чем не отказывал и услуги оплачиваю, как следует; когда он ко мне ни зайдет, всегда стаканчик полыновки поднесу; а уж за бритье с него ни во веки веков гроша не спрашиваю. Только, черт побери, если он вздумает еще раз мне нос натянуть, я в дураках оставаться не намерен: я прямо все его шашни дону Микеле открою.

 -- Ну, ну, полно; зачем дону Микеле рассказывать! А дождь все-таки льет! -- заметил Рокко Спату.

 -- Я думаю, в этакую погоду мы у Ротоло никого не найдем, -- пробормотал сын Локки. -- Не лучше ли нам по домам разойтись?

 -- Дурачина ты! -- воскликнул Чингалента. Пиццуто осторожно запер дверь, прошептав:

 -- Помните, ребята: коли с вами случится какая беда -- мы сегодня ночью с вами не видались. Не выдайте меня; за меня некому будет вступиться, я на свете один как перст.

 Гости удалились молча, пробираясь около стен. Нтони предложил свернуть в переулок, чтобы не проходить мимо его дома, где Мэна или дед могли еще не спать, поджидая его возвращения.

 Мэна действительно ожидала брата и читала молитву; Лия не отходила от нее; она ничего не говорила, но была бледна, как мертвец.

 С час тому назад дон Микеле постучался к ним.

 -- Кто это так поздно? -- спросила Лия, не отворяя двери. Она в это время подрубала шелковый платок, который дону Микеле наконец удалось ей подарить.

 -- Отоприте, -- это я, дон Микеле. Мне надо переговорить об очень важном деле.

 -- Я не могу отпереть, поздно. Все спят, только Мэна еще ждет Нтони.

 -- Ничего, пусть Мэна узнает, что вы меня впустили. Именно о Нтони-то я и пришел сказать. Дело серьезное. Я не хочу, чтоб ваш брат попал на каторгу. Отоприте, а не то меня могут увидеть: я рискую потерять кусок хлеба.

 -- О Мать Пресвятая Богородица! -- восклицала девушка. -- О, Святая Дева Мария!

 -- Как только ваш брать домой вернется, вы его хоть заприте, -- продолжал дон Микеле. Только не говорите, что я к вам заходил. Скажите ему, что ему лучше дома посидеть. Непременно скажите.

 -- О Мать Пресвятая Богородица! О, Святая Дева Мария! -- повторяла Лия, ломая руки.

 -- Теперь он еще в харчевне, но скоро должен будет проходить здесь мимо. Вы его на крыльце подождите. Ему же лучше.

 Лия, закрыв лицо руками, подавляла свои рыдания; она не хотела, чтобы их услыхала Мэна; а дон Микеле стоял перед ней со своим пистолетом на поясе и с панталонами, заправленными в сапоги.

 -- Сегодня, теперь, -- сказал он молодой девушке, -- никто не беспокоится обо мне, и некому обо мне плакать. Но я подвергаюсь опасности не меньше вашего брата. Если со мной случится какое-нибудь несчастие, припомните, Лия, что я сегодня вечером заходил вас предупредить, что я рисковал для этого своим куском хлеба.

 Лия опустила руки и взглянула на него глазами, полными слез.

 -- Господь наградит вас за вашу доброту, дон Микеле, -- тихо произнесла она.

 -- Мне не нужно никакой награды, Лия, я это сделал для вас, потому что я люблю вас.

 -- Только теперь уйдите, все в доме спят. Уйдите, ради Бога, дон Микеле!

 Дон Микеле ушел; девушка скрылась за дверь, и ее уста стали шептать молитву.

 Между тем Нтони, Чингалента, Рокко Спату и сын Локки гуськом крались около стен окольного переулка. Придя на пустошку, они сняли сапоги и остановились, беспокойно прислушиваясь к звукам ночи и непогоды.

 -- Ничего не слышно, -- проговорил Чингалента. Дождь продолжал идти, и действительно, кроме шума морских волов, на пустошке ничего не было слышно.

 -- Ни зги не видно, -- заметил Рокко Спату. -- Как они переберутся в этакую темень через Голубиный подводный камень?

 -- Народ умелый -- ничего! -- отвечал Чингалента. -- Они знают берега хорошо; каждый вершок знают. Зажмурив глаза проберутся.

 -- Только я ровно ничего не слышу, - повторил Нтони.

 -- Правда, ничего еще не слышно, -- отвечал Чингалента, -- только они наверно должны быть там, внизу.

 -- Право, лучше-бы домой вернуться, опять пробормотал сын Локки.

 -- Ты напился, да только и толкуешь, что домой пора вернуться. Если ты не замолчишь, я тебя в море спихну. Ей-ей спихну! -- пригрозил ему Чингалента.

 -- Да по правде сказать, ворчал Рокко Спату, и мне не очень-то нравится тут всю ночь без дела проболтаться.

 -- А вот сейчас узнаем, здесь они или нет, -- успокаивал Чингалента и стал ухать совой.

 -- Если услышат сторожа дона Микеле, так они сию минуту сюда прибегут, потому что совы в этакую непогодь не кричат, -- заметил Нтони.

 -- Видите, никто не откликается, -- хныкал сын Локки; -- лучше домой.

 Все переглянулись, хотя и не могли видеть друг друга; всех поразило то, что сказал Нтони.

 -- Что же мы будем делать? -- опять спросил сын Локки.

 -- А вот спустимся вниз к дороге, -- посоветовал Чингалента; если и там никого не найдем, значит они не приехали.

 -- А ведь Пиедипаппера способен продать нас за стакан вина, -- заметил Нтони, когда все стали спускаться.

 -- Теперь, когда перед тобой не стоит стакана вина, так и ты стал труса праздновать, -- пристыдил его Чингалента.

 Они осторожно, медленно сползали по отлогости утеса, хватаясь за скользкие камни, чтобы не сломать шеи.

 -- Пиццуто тоже ругал Пиедипаппера: зачем, дескать, он любит много за комиссию рвать, ничего не делая. А сам-то Пиццуто тоже теперь дрыхнет себе спокойно в постели, -- снова заметил Нтони.

 -- Да что же, братцы, коли вы не хотели своей шкурой рисковать, так зачем-же вы дома не остались? Спали-бы тоже! заметил Чингалента с досадой.

 Никто ему не отвечал; все о чем-то думали.

 -- Шкура наша гроша медного не стоит, -- прервал наконец молчание Рокко Спату.

 -- Кто идет? -- вдруг раздалось за стенкой, окаймлявшей дорогу. -- Кто идет? Стой! Ни с места!

 -- Измена! -- прошептали контрабандисты и бросились назад к пустошке, пользуясь скрывавшим их мраком.

 Но Нтони, в тот момент, когда раздался оклик, уже успел взобраться на придорожную стену и очутился лицом к лицу с доном Микеле, державшим в руке пистолет.

 -- А, дьявол! -- заревел Нтони, выхватив нож; -- я тебе покажу, как я боюсь твоего пистолета!..

 Пистолет дона Микеле выстрелил в воздух, а сам он, пошатнувшись, повалился на землю: нож вонзился ему в грудь. Нтони как серна спрыгнул со стенки; но два таможенных стражника тотчас-же схватили его и повалили на землю.

 Ружейные выстрелы раздавались вблизи; это таможенная стража охотилась за остальными контрабандистами.

 -- Что теперь мама будет делать? -- хныкал сын Локки, которого крепко связывали веревками.

 -- Вы меня не вяжите так крепко, дьяволы! -- рычал в свою очередь Нтони; -- ведь видите, что я не могу пошевелиться.

 -- Иди, иди, Малаволья! Твои счеты сведены! -- отвечали ему, подталкивая его по дороге прикладами карабинов.

 За ним несли на руках дона Микеле. Нтони во всю дорогу, вплоть до самых казарм, вглядывался в темноту, дивясь, куда девались Чингалента и Рокко Спату.

 -- Удрали! -- думал он. -- Теперь им нечего бояться; могут спать спокойно, как Пиццуто иди Пиедипаппера. А у нас теперь в доме не спят, если заслышали ружейные выстрелы.