Мэна понимала всю горечь их семейного положения. Соседки проходили мимо их дома, не останавливаясь, словно в этом доме все еще гостила холера. Только Анна и Нунциата посещали их по-прежнему и по-прежнему делились своими горькими впечатлениями. Впрочем, дон Микеле, проходя по улице Неро, останавливался перед домом Малаволья, почтительно раскланивался с девушками и всегда отпускал какую-нибудь приятную шуточку. Девушки даже привыкли к фуражке с галунами и перестали ее бояться. Лия сама стала пошучивать и так весело хохотать, что у Мэны не хватало духа ей выговаривать; но зато у Мэны тоже не хватало духа оставлять сестру одну; она помнила, что у них не было матери. Она не только не сердилась на дона Микеле, но напротив чувствовала, что сердце ее иногда переполнялось признательностью к нему за то, что он не брезгал снимать перед ними свою фуражку с галунами и балагурить с ними, тогда как никто на селе их знать не хотел.

 Если дону Микеле удавалось застать Лию одну на крылечке, он останавливался перед ней, и, заломив самым живописным образом набекрень фуражку и покручивая свои черные усы, говорил ей:

 -- Какая вы красивая девушка, Лия!

 Лия зарумянивалась как маков цвет.

 -- Удивительно, как это вы до сих пор еще замуж не, вышли! -- продолжал таможенный.

 Она только пожимала плечами и чуть слышно шептала, что она об этом и не думает.

 -- Вам бы следовало носить кофты шерстяные, либо шелковые, да длинные серьги; тогда, честное слово, городские барышни сплоховали бы перед вами.

 -- Шерстяные и шелковые платья не про нас, дон Микеле! -- отвечала Лия.

 -- А отчего это, позвольте спросить? Разве, вон. Варвара Зуппида в них не рядится? Или Манджиакаруббе не будет их носить? Она вон теперь забрала в руки Брази Луковку: уж что ни говори его отец, а она выйдет за Брази. Или Оса? Если б захотела, разве она не могла бы в шелк рядиться?

 Надо заметить, что действительно Оса умудрилась к тому времени выйти замуж за дядю Крочифоссо, а кокетка Манджиакаруббе так окрутила Брази, что и ее свадьба стала неизбежна.

 -- Они богаты, -- отвечала Лия.

 -- Ах, горе мое, горе! -- патетически восклицал дон Микеле, ударяя ладонью по своей таможенной сабле; -- хотел бы я выиграть терно в лотерее [три нумера в дешевой государственной лотерее. Прим. перев.], ей Богу хотел бы, Лия. Я бы вам тогда показал, что я за человек!

 Иногда дон Микеле, вежливо приложив руку к козырьку, говорил: "Позвольте!" и садился против дома Малаволья на камнях.

 Мэна сначала полагала, что он это делал для того, чтобы наблюдать за Варварой Зуппидой, так как все село было уверено, что дон Микеле ищет ее руки, и поэтому не мешала таможенному сидеть перед их домом на камнях. Но дон Микеле, оставаясь наедине с Лией, клялся и божился, что Варвара тут ни причем, что он никогда и не думал о Варваре. Он даже удивляется, как Лия не догадывается, о чем и о ком именно он думал!..

 Он потирал подбородок, расправлял усы и устремлял на нее свои большущие черные глаза. Лия переменялась в лице, краснела и бледнела, и наконец вставала, собираясь уйти. Тогда дон Микеле брал ее за руку и говорил:

 -- Ну, за что же вы меня обидеть хотите? Право я не кусаюсь.

 И Лия оставалась, как будто поджидая возвращения с моря домашних.

 -- Что, хотели бы вы в городе жить? -- спрашивал иногда дон Микеле.

 -- А что мне делать в городе?

 -- Для вас это самое настоящее место. Честное слово, вы не созданы для того, чтоб весь век прожить с мужиками. Вы, я вам скажу, товар деликатный, первый сорт. Вам бы следовало жить в хорошеньком доме, прогуливаться этак по набережной, либо по парку, когда там музыка играет, наряжаться. Уж я знаю, как-бы вас следовало наряжать: на голове чудеснейший шелковый платок, а на шее бусы янтарные. А ведь здесь что же? Все равно, с позволения сказать, что со свиньями в хлеву; честное слово! Я не могу дождаться, когда меня в город переведут; давно уж обещали место; говорят, к новому году непременно.

 Лия все это казалось шуткой, и она смеялась, пожимая плечами.

 Однажды дон Микеле с весьма таинственным видом вытащил из кармана завернутый в бумагу новехонький шелковый платок, желтый с красным, который ему преподнес один контрабандист и который он, дон Микеле, желал преподнести Лие.

 -- Нет, нет, ни за что! -- отвечала девушка, вся вспыхнув.

 -- Не ожидал этого, право не ожидал от вас! -- говорил дон Микеле. -- Ну, чем я это заслужил? Право, я не ожидал.

 Однако он все-таки был принужден вновь завернуть платок в бумагу и запрятать его в свой глубокий таможенный карман.

 С тех пор Лия, как только замечала дона Микеле, спешила спрятаться домой, боясь, что он опять станет ей предлагать шелковый платок. Напрасно дон Микеле учащал свои прогулки по улице Неро, бравируя сыпавшуюся на него за эти прогулки руготню старухи Зуппиды; напрасно он вытянул себе все жилы на шее, стараясь заглянуть с улицы в окна и двери квартиры Малаволья. Он никого не мог увидать в течении нескольких дней. Наконец он решился войти в дом. Увидев его, обе девушки раскрыли от изумления рты и решительно не знали, что им делать.

 -- Вы не хотели принять от меня платка, Лия, проговорил таможенный. Вы меня обидели. Но я не злопамятен. Я зашел к вам по важному делу, потому что я люблю и уважаю ваше семейство. Известно вам, чем занимается ваш брат Нтони?

 Когда речь заходила о Нтони, краснела не одна Лия, краснела и Мэна.

 -- Боюсь, чтобы он вам хлопот не наделал, -- продолжал дон Микеле. -- Я, конечно, по моей дружбе к вам смотрю сквозь пальцы. Но мне, вы знаете, место в городе обещано, и когда приедет сюда другой таможенный, он пожелает разузнать, что делает ваш брат по вечерам в пустошке, зачем он прогуливается там с Чингалента да с этим молодцом Рокко Спату? Какие-такие дела у них ночью на пустошке, да на берегу около Ротоло? Точно им негде в другом месте сапог изнашивать. Вы, Мэна, пожалуйста, прислушайте хорошенько, что я вам говорю. И скажите ему тоже, чтобы он не очень-то хороводился с этой лисой Пиедипаппера; они с ним в цирюльне у Пиццуто все снюхиваются. Ведь мне известно, что они промеж себя затевают; а в беду-то попадет один Нтони: остальные старые воробьи. Лучше, кабы ваш дедушка по ночам не пускал его гулять на пустошку; не для прогулок это место. Вы ему скажите, что скалы около Ротоло все слышат; тоже скажите, что и без подзорной трубы видны бывают лодки, которые, крадучись, в сумерки около Ротоло плавают. Что они там делают? летучих мышей, что ли, ловят? Вы бы ему поговорили об этом, Мэна, да пусть он знает, что тот, от кого вы ему все это передадите, -- его друг, который все ваше семейство любить и уважает. А что касается до Чингалента, до Рокко и даже до Пиццуто, так за ними зоркие глаза следят. Ваш брат доверяется Пиедипаппера, а не знает того, что таможенная стража за поимку контрабанды получает хороший процент со стоимости пойманного товара, и поэтому не пожалеет и тех, кто как будто и сам помогает контрабандистам.

 Мэна вся побледнела. Хотя она не совсем ясно понимала слышанное, но боялась уже и того, что брату ее придется иметь дело с этими галунными шапками.

 Дон Микеле взял ее за руку.

 -- Если бы кто-нибудь проведал, что я вам все это говорил, -- сказал он, -- так меня-бы живого изжарили. Я ведь рискую своими нашивками, потому что, поистине, душевно расположен к вам, ко всем Малаволья. Очень бы мне не хотелось, чтобы ваш брат попал в такую беду. Нет, право не хотелось бы повстречаться с ним ночью в каком-нибудь непоказанном местечке, хоть бы мне прямо в руки лезла контрабанда в 1,000 франков; честное мое слово, не хотелось-бы!

 Бедные девушки потеряли всякое спокойствие с этого дня. Ночью они глаз не могли сомкнуть, покуда брат домой не возвращался, а он до рассвета иногда бродил по улицам, обнявшись с Рокко Спату и тому подобными благоприятелями и распевая песни. Парни пели, а сестрам слышались крики, выстрелы, -- мерещилось то, что называлось на языке пограничных поселян "охотой за двуногими перепелами".

 -- Ты иди спать, -- посылала Мэна сестру Лию; ты еще молода, многого тебе и знать-то еще не нужно бы совсем.

 Деду она ничего не говорила, боясь окончательно разбить его сердце; но если ей удавалось увидать Нтони непьяным, иногда даже печальным, на крылечке, где он нередко присаживался, она не могла не отвести душу.

 -- Что ты все возишься с Чингалента да с Рокко Спату? -- спрашивала она. Ты остерегись: -- тебя видели ночью на пустошке и около Ротоло видели. Не верь ты этому хромому Пиедипаппера. Знаешь старинное словечко, что Иисус Христос св. Ивану сказал: остерегайся людей отмеченных?

 -- Это еще кто тебе сказал? -- вскидывался на сестру Нтони, вскакивая на ноги. -- Говори, кто это тебе наплел?

 -- Дон Микеле мне сказывал! -- отвечала она сквозь слезы. -- Он заказывал мне предостеречь тебя от Пиедипаппера. Он говорит, что для того, чтобы поймать контрабанду, они, таможенные, всегда платят кому-нибудь из шайки.

 -- И ничего больше он тебе не говорил?

 -- Нет, ничего больше не говорил.

 Нтони клялся и божился, что все это сущие враки однако просил ничего не говорить деду. Потом он вставал и торопливо уходил в харчевню. А если видел, что ему навстречу идет какая-нибудь форменная фуражка, то сворачивал в ближайший переулок и давал изрядного крюка, лишь-бы не встречаться с этими "собаками в желтых ошейниках". Он уверял себя, что дон Микеле ничего не знает и все это наговорил сестрам, чтобы припугнуть его, Нтони, потому что дон Микеле злился на него за Сантуццу. Словом, Нтони Малаволья вовсе не был расположен бояться дона Микеле, которому отлично платили за то, чтобы высасывать кровь из бедных людей. Ему мало его жалованья! Жирная собака! Он желает еще наживать деньги, вылавливая парней, которые хотят заработать себе десяток-другой франков. Да и что это за порядки такие, что нельзя свалить на берег товар, приобретенный за морем? Ведь товар не краденый. Дон Микеле со своими фискалами и сюда нос сует. Эти господа и жалованье получают, и хватают себе все, что им под руку попадет; а если кто другой, рискуя своей шкурой, вздумает заработать себе хлеб перевозкой на берег какого-нибудь товара, так его сейчас вором обзывают и, как на волка, охотятся на него с пистолетами и карабинами. Да разве это грех -- грабить мошенников? И отец Джиан-Мариа говорил не раз в аптеке, что это не грех; Нтони это сам слышал. И дон Франко даже соглашался в этом отношении с Джиан-Мариа и одобрял его слова, утверждая, что когда наконец будет республика, так никакого этого свинства и следов не останется. Еще отец благочинный прибавил тогда, что и от этих нынешних чиновников, ниспосланных сатаною, тоже следа не останется.

 -- Надеюсь, возражал аптекарь, что не останется ни одного из этих бездельников, которым платят за то, чтобы они прогуливались день-деньской с ружьем за плечами, и больше ничего. Все равно что попы: пробормочут обедню, да и дерут за это по три франка. Ну, скажите по правде, отец Джиан-Мария, сколько вы истратитесь на обедню, за которую по три франка берете?

 -- А вы что тратите, когда толчете грязную воду в ступе и берете кровные деньги бедняков за эту бурду? -- спрашивал в свою очередь священник.

 Дон-Франко выучился у дона Сильвестро доводить патера до бешенства своими насмешками. Он как будто не обратил ни малейшего внимания на замечание священника и продолжал;

 -- В полчаса загребут целый дневной заработок, да и разгуливают себе целый день, ничего не делая. Все равно, что этот дармоед дон Микеле: взад да вперед прохаживается с утра до ночи, только и не мозолить глаз селу, когда с Сантуццой своей запрется да обнимается.

 -- Да, уж я ему когда-нибудь дам знать, -- вмешался Нтони. -- Эта бешеная собака нос кверху задирает, потому что ему саблю на бок привесили. Кровь Мадонны! Уж я когда-нибудь съезжу его по морде его-же саблей, тогда он узнает, что я на него плевать хочу.

 -- Молодец! -- воскликнул аптекарь. -- Так его и надо. Надо, чтоб народ показал им свои зубы. Только ты в моей аптеке ссоры с ним не затевай. Знаешь, правительство спит и видит, как-бы меня в какое-нибудь дело запутать.

 Нтони потрясал кулаками и клялся Христом и Богородицей, что уж он что-нибудь да сделает: каторги не побоится. Ему нечего было терять. Как ни привязалась было к нему сначала Сантуцца, но и она стала за последнее время холодно обращаться с ним. Ее отец Сантаро нажужжал-таки ей в уши: вот она теперь разошлась с Филиппом, и Филипп перестал ей свое вино поставлять; посетители стали редеть, как мухи зимой, потому что не находили более Филиппова вина, к которому привыкли, как младенец к молоку матери. Дядя Сантаро каждый день повторял Сантуцце:

 -- Ну, что ты еще будешь делать с этим голодным прорвой, Нтони Малаволья? Разве ты не видишь, что он только даром твое добро жрет? Ты его как борова откормишь, а он тебя бросит и станет волочиться за Осой, либо за Манджиакарубе, потому что они тоже разбогатели нынче. И в харчевне-то всякому посетителю от него скука одна; бывало с тобой пошутят, побалагурят, а нынче все он да он, за твою юбку цепляется. Грязный всегда, оборванный; харчевня как хлев свиной стала; всякому и из стакана-то противно пить -- пакость везде. То ли дело дон Микеле: в дверях сидит -- так вид один чего стоит: мундир, шапка с позументами... Все-таки чиновник, начальство. Народ тоже любит за свои деньги выпить с миром, с любовью; народу приятно видеть в харчевне этакого бравого кавалера при сабле. Бывало, всякий перед ним шапку ломает; никто не надумал-бы отказаться тебе долг заплатить, если только этот долг на стене углем был намечен. А нынче, как не стало дона Микеле, даже твой Филипп и тот ходить перестал. На днях он мимо проходил; я ему говорю: что, сосед, не заходишь? А он мне: что же заходить? Вина у меня вам брать нельзя, вы нынче с доном Микеле поссорились, за вино значит надо пошлину платить, а это, говорит, мне не с руки... Народ вон стал говорить, что ты любовница Нтони; нехорошо это кончится. До викарного дойдет, от тебя и отберут медальку сестры Марии.

 Сантуцца не сдавалась еще, желая показать, что в доме она хозяйка. Но постепенно она стала соображать, что отец ее прав, и не так как прежде относилась к Нтони. Если посетители оставляли на тарелках объедки, она не приберегала их для Нтони; а в стаканы, в которые она сливала для него вино, стала попадать и грязная водица. Нтони начал наконец дуться. Сантуцца с своей стороны намекнула ему, что бездельники ей не очень-то нравятся, что ее отец и она сама трудом добывают себе кусок хлеба, и что Нтони не мешало бы последовать их примеру, -- например, дрова для харчевни рубить или огонь разводить. Нтони иногда, ворча, действительно нарубливал немного дров или раздувал огонь, но вообще утруждать себя не был склонен. Ему вовсе не нравилось целый день работать, как собака, хуже, чем бывало он работал дома, да еще постоянно выслушивать выговоры и ругательства и получать в награждение грязные тарелки, на которых нечего было даже облизать. Однажды, когда Сантуцца, с четками в руках, только что вернулась из церкви, он решился сделать сцену. Он объявил Сантуцце, что она стала так с ним обращаться потому, что дон Микеле опять начал прохаживаться мимо харчевни; что дон Микеле стал даже ее у церкви поджидать, когда она ходила исповедоваться. Сантуцца в свою очередь раскричалась на Нтони: это он нарочно хочет ее в грех ввести, когда она только что из церкви пришла.

 -- Если вам что не нравится, так с Богом уходите! -- кричала она. -- Я небось вас не попрекала тем, что вы стали бегать за Осой да за Манджиакаруббе, с тех пор как они замуж вышли, да с мужьями по-собачьи живут. И отправляйтесь к ним; у них барды много, они рады доброго борова откормить.

 Нтони клялся, что все это враки, что ему ни до чего этакого дела нет, что он и не думает о женщинах, что Сантуцца может ему в глаза наплевать, если увидит, что он разговаривает с какой-нибудь бабой.

 -- Нет, этаким манером ты с ним не развяжешься, -- наставлял после этой сцены дядя Сантаро свою дочь. Разве ты не видишь, что он уцепился за хлеб, который у тебя есть? Его надо пинками вон вытолкать. Дядя Филипп мне сказывал, что он свое вино дольше держать в бочках не может, что коли ты это вино не оберешь, так он его на сторону продаст. А чтобы тебе можно было беспошлинно это вино купить, тебе непременно надо с доном Микеле помириться.

 Но Сантуцца с негодованием отвергала всякую мысль о том, чтобы она стала кланяться дону Микеле после всех гадостей, которые он ей делал.

 -- Да ты только молчи, -- советовал ей Сантаро: -- уж предоставь мне. Я тихохонько да умненько все налажу. Небось, не заставлю тебя унижаться, у дона Микеле ноги лизать. Отец я тебе или нет? Господи Боже мой!

 С тех пор как Сантуцца стала грубо обращаться с Нтони, ему приходилось заботиться о деньгах; за хлеб и вино в харчевне надо было платить; дома он не смел появиться к обеду, хотя семейные всегда думали о нем, когда хлебали свою похлебку. Но они думали о нем, как о погибшем члене семьи, как о покойнике; кусок у них не шел в горло; они перестали и за стол даже садиться, а возьмут каждый свою чашку и хлебают где попало и как попало.

 -- Это уж последний удар для меня! -- говаривал дедушка, отправляясь на поденщину, навьюченный как лошадь сетями.

 -- Это последняя зима для дедушки Нтони, -- говорили и соседи, глядя на старика; -- еще немножко, и все эти сироты на улице останутся.

 Если Мэна советовала Лие прятаться дома, когда проходил дон Микеле, то Лия почти кричала на сестру:

 -- Да, как же! Очень мне нужно дома прятаться! Словно я сокровище какое! Будь спокойна, таких сокровищ, как мы с тобою, и собакам нынче не нужно.

 -- О, если бы твоя мать была жива, ты бы так не говорила! -- печально возражала Мэна.

 -- Кабы мать была жива, так я бы и сиротой не была; было бы кому обо мне подумать. Тогда и Нтони не посмел бы шататься. Совестно стало его сестрой называться; каждый постыдится взять в жены сестру Нтони Малаволья, -- возражала Лия.

 С тех пор как Нтони остался без всяких ресурсов, он стал менее стесняться и появлялся все чаше и чаще то на пустошке, то около Ротоло, в сообществе с Рокко Спату и Чингалента. Они вели между собою вполголоса продолжительные разговоры; лица у них были мрачные, глаза горели, как у голодных волков. Дон Микеле опять стал предостерегать Мэну.

 -- Смотрите, Мэна, говорил он, ваш брать наделает вам больших неприятностей.

 Мэна иногда по вечерам не могла вытерпеть и ходила сама на пустошку или к Ротоло, или даже в харчевню, плакала, рыдала и тащила брата домой за рубаху. Но он обыкновенно отвечал:

 -- Ну уж нет! Дон Микеле злится на меня и наговаривает тебе опять всякий вздор. Они с дядей Сантаро придумывают, чем бы меня извести. Я их раз в цирюльне у Пиццуто подслушал. Проклятый фискал сказал Сантаро: "Да обо мне Бог знает, что стали бы думать, если бы я помирился с вашей дочерью!" А слепой дьявол ему: "О, Господи Боже мой! Я вам говорю - завидовать бы вам стали, локти бы себе от зависти обглодали".

 -- Да ты-то сам что с собою хочешь делать? -- спрашивала брата Мэна, бледная как полотно. -- Ты вспомни о маме; подумай о нас, сиротах: ведь у нас, кроме тебя, скоро никого не останется.

 -- Ничего я с собой не хочу делать. Я хочу только пристыдить и слепого, и Сантуццу перед всем селом, когда они в церковь пойдут. Я хочу им в лицо правду сказать, народ рассмешить. Никого я на свете не боюсь.

 Напрасно Мэна умоляла его, напрасно она проливала слезы, -- он твердил, что ему нечего терять, что если кому надо бояться, так конечно не ему, а его врагам; что ему этакая жизнь надоела, и, как говорил дон Франко, таким порядкам вообще пора положить конец. И так как в харчевне на него поглядывали косо, то Нтони обыкновенно проводил время на церковной площади, особенно по воскресеньям. Он усаживался на паперти и наблюдал, по его словам, бессовестные рожи тех, кто приходил в церковь Бога и Мадонну надувать своими молитвами.

 Сантуцца, не желая встречаться с Нтони, стала ходить в церковь в другое село, и как можно пораньше утром. Манджиакаруббе, подцепившая таки себе в мужья дурачка Брази, не удостаивала Нтони даже взглядом, проходя мимо него. Оса, теперь супруга дяди Крочифоссо, разряженная, с четками в руках, только и думала о том, как бы Господь избавил ее от скареда-мужа, и тоже не замечала Нтони.

 Нтони глодала злоба. В селе говорили об ухаживанье дона Микеле за Лией, но Нтони этого не слыхал или не хотел слышать. Он злобствовал на дона Микеле за то, что тот отбил от него насущный хлеб. С тех пор как таможенный помирила опять с Сантуццой, народ говорил: "кошки с собаками стали мириться; не к добру это!" Но когда и садовник Филипп вновь появился в харчевне, село просто не могло опомниться.

 -- Как, и этот еще! -- толковали в Трецце. -- Ему-то что? Разве он без дона Микеле жить не может? Видно, он не в Сантуццу, а в таможенного влюблен. Есть такие люди, что и в раю-то им одним скучно, и под бабьей юбкой одним не сидится. Общественные люди!..

 Нтони злобствовал, желчь глодала его сердце. Его, как собаку, пинками вытолкали из кабачка. Будь у него хоть грош в кармане, он мог бы отвести душу, зайти в харчевню выпить стаканчик под самыми усами дона Микеле и сидеть там за столом, уставя на них, бесстыдников, свои глаза, хоть до вечера. Но у него не на что было выпить, и ему оставалось только, как бездомному псу, поджав хвост, уткнув морду в землю, скрежетать зубами и грозиться: "Ага, Иудино отродье! Ужо придет время -- разыграется тут комедия".

 Рокко Спату и Чингалента, у которых всегда как-то деньги водились, подсмеивались над ним и, стоя в дверях харчевни, делали ему длинный нос, а под вечер подходили к нему, таинственно шептались и уводили за собою на пустошку.

 Они, по-видимому, подбивали его на что-то.

 -- Тебе хочется с голода околеть, что ли, -- говорили они ему, -- да глядеть, как тебя дон Микеле дурачит? Олух ты! Право олух!

 -- Ну, уж вы мне лучше этого не говорите! -- огрызался Нтони, сжимая кулаки. -- Иудино отродье! Уж я им когда-нибудь такую комедию разыграю, что будут меня помнить.

 Но его благоприятели только недоверчиво подсмеивались над ним, и уходили в харчевню, пожимая плечами. Наконец они его до того раззадорили однажды, что он пришел в кабачок, желтый как покойник. Ухарски подбоченясь, он остановился посреди комнаты и так живописно накинул на плечи свою рваную куртку, как будто она была бархатным плащом. Он поводил кругом рассвирепевшими глазами, словно вызывая на бой своих врагов. Дон Микеле, из уважения к своим золотым нашивкам, показывал вид, что не замечает его, и собирался уйти. Видя, что дон Микеле как будто оробел, Нтони еще больше рассвирепел; у него желчь клокотала, он смеялся прямо в лицо и таможенному, и Сантуцце, выплевывал вино, которое ему подавали, приговаривая, что это тот самый уксус с желчью, которым жиды поили Христа. "Только оно крещеное, злобно острил Нтони, потому что Сантуцца его водой обильно крестит. Дураки, ей-ей, кто себя только грабить позволяет: за этакое вино деньги платит. Я давно оттого и ходить сюда перестал".

 Эти слова задели Сантуццу за живое, и она намекнула, что Нтони не ходить больше потому, что ей надоело его, голодного оборванца, кормить, что она его помелом из своего заведения выгнала. Нтони совершенно рассвирепел. Он стал бить стаканы и кричать, что его действительно выгнали, потому что его место понадобилось этой соленой треске в позументах, которому он, Нтони, со всем удовольствием выцедит из носа все вино, выпитое у Сантуццы.

 Дон Микеле тоже пожелтел; фуражка у него съехала на затылок, и он бормотал: "честное благородное слово, это скверно кончится, скверно!" Сантуцца тоже рассвирепела и швыряла чем попало и в того, и в другого. Наконец враги схватились; они пустили в ход кулаки, валили друг друга на лавки, старались зубами ухватиться за нос противника. Зрители хватали их за пятки и за руки, стараясь растащить. Мясник Носач догадался снять с пояса свой могучий ремень и, жигая им то того, то другого, так что под ударами кожа сползала, наконец заставил им опомниться.

 Дон Микеле обчистил свой мундир, отыскал оборвавшуюся саблю и вышел, сохраняя достойную чиновного человека осанку и, из уважения к своим золотым нашивкам, не произнеся ни единого ругательства.

 Нтони, у которого ручьем лилась из носа кровь, напротив, при виде такого спокойствия отступающего врага, невзирая на сдерживавших его приятелей, разразился самыми ужасными ругательствами и продолжал грозить таможенному кулаками, облитыми кровью.

 -- Я еще тебя не всем поподчивал, -- кричал Нтони; -- ужо встретимся в другой раз, так я тебе додам, чего сегодня не попало!