Все село думало, что Нтони должен вернуться на родину богачом. Прошло много времени с тех пор, как он ушел с непременным намерением разбогатеть. Многие были до того уверены в этом, что собирались бросить все и, подобно ему, отправиться в погоню за фортуной. Впрочем, им и бросать было нечего, кроме плаксивых жен и полуголодных ребятишек.

 Наконец прошел слух, что Нтони вернулся ночью на судах, пришедших из Катании. Прибавляли, что он стыдился показываться на улицу, потому что у него нет сапог; поклажи у него не было никакой, а одежда вся была в лохмотьях.

 Дед, брат и сестры встретили Нтони ласково и радостно, словно он вернулся в самом деле миллионером. Сестренки вешались к нему на шею, и Лия, которую он едва узнал, так она выросла и похорошела, твердила: "ну, уж теперь ты от нас больше не уйдешь".

 В течение целой недели у Нтони не хватало духа показываться на селе. И действительно, ему чуть не в лицо смеялись.

 Сам же он не мог без ужаса подумать о работе, за которую ему придется взяться снова. Без особенного удовольствия предавался он также своим сердечным воспоминаниям. Что ему теперь было за дело до Варвары, до Сары, до кумы Тудды, и вообще до женщин! Все они на один покрой: ловят мужа для того, чтоб, он на них работал как собака. Нтони находил, что гораздо приятнее сидеть, сложивши руки; для него стало несомненным, что убивать себя работой совершенно бесполезно. Ему больше нравилось ходить в харчевню, благо он теперь вырос из мальчиков, и дед за уши не выдерет.

 Бедный дед действительно вместо того, чтобы драть его за уши, старался ублажать его словами. Он сообщал ему свои планы, свои надежды насчет выкупа дома, насчет работы, насчет замужества Мэны.

 -- Ну, как же ты-то на счет этого думаешь? -- спрашивал дед. -- Что ты стал бы делать?

 -- А ничего бы я не стал делать! небрежно отвечал молодой человек; что мне за дело до дома, до лодки! Там опять какую-нибудь дьявольщину нанесет, холеру что ли, вот тебе и дом, и лодка!.. Опят бейся, как муравей. Чудесно это! Да положим, будет у нас и дом, и лодка будет: что же из этого? Разве можно будет отдохнуть? Разве можно будет не работать, или если и работать, то, по крайней мере, мясо каждый день есть?.. Как же! Держи карман!

 Очень ему не нравилось ходить в поденщину. -- Я приказывать умею, а не слушаться; я не виноват, что меня таким Бог уродил, -- говорил он. Он не мог выносить, чтобы им помыкал всякий только потому, что этому "всякому", такому-же уроженцу Треццы, как и он, удалось разжиться. У Нтони еще не хватало духа открыто воспротивиться делу, отказаться от поденщины, но когда его понукали чужие, он с угрозой хватался за весло.

 Сантуцца видимо благоволила к молодому Нтони, так что он, без гроша в кармане, имел иногда возможность топить свое горе в стакане вина. Эти опыты самозабвения он стал повторять чаще и чаще.

 Дедушка Нтони скрывал порок внука; такого срама никогда, еще не знали в семействе Малаволья. Рано утром, или, вернее, еще ночью, подымаясь на работу и собираясь в море, старик будил Алешу, но Нтони не трогал: он знал, что от него ничего путного не дождешься. Сначала это пристыжало Нтони. Протрезвившись к вечеру, он шел на берег ждать возвращения деда и брата и встречал их с опущенной головой, с потупленными глазами. Но мало-помалу он свыкся с этим. -- Эка беда! говорил он. Ну, попразднуем еще денек! -- Братья и сестры избегали его: он стал чужим для них, они его боялись, когда он возвращался вечером из харчевни. А дед, перебирая четки, бормотал: "О, благословенная душа моего Севастьяна! О, блаженная душа Маруси! Совершите чудо великое, обратите вашего бедного сына на путь истинный!" Если Мэне первой из домашних удавалось подметить, что молодой Нтони возвращается домой бледный, нетвердой походкой, она выходила к нему навстречу, стараясь провести его в боковую дверь, через кухню, и шептала ему: "туда не ходи, там дедушка". Усадив его в угол, она сама забивалась в другой и долго лились ее неслышные слезы.

 Все это наконец подействовало на парня. -- Ну, уж не стану я больше ходить в харчевню, -- решил он однажды; -- не стану, хоть зарежьте.

 И действительно, со следующего же дня он принялся добровольно за работу: вставал раньше всех и уходил к морю ожидать деда за два часа до солнца, когда "Три царя" еще сияли во всем своем величии над колокольней, и кузнечики оглушительно стрекотали в садах и огородах. Дед не мог нарадоваться на внука и думал: "это святые души его родителей совершили чудо".

 Чудо длилось целую неделю, а затем Нтони завернул-таки в харчевню.

 Теперь настал новый период. Прежде, бывало, возвращаясь домой и чувствуя, что ноги его нетверды, он остерегался шуметь, ежился, бормотал извинения, вообще как-то умалялся. Теперь он стал смелее: возвышал голос и бранился с сестрой, если бедная Мэна, бледная и заплаканная, выходила его встретить и старалась провести в боковую дверь, чтобы дед не видал.

 -- А мне что за дело! -- грубо кричал он.

 На другой день он вставал весь словно избитый, злой, и кричал и ругался с утра до ночи. Дошло до того, что дедушка Нтони стыдился на улицу показываться. Внук же, не желая, чтобы ему надоедали наставлениями, возвращался домой всегда с таким хмурым лицом, что к нему никто не смел приступиться.

 Общественное и экономическое положение Малаволья, благодаря поведению Нтони, так упало, что всякий, не стесняясь, считал себя в праве их злословить. Все село знало, что дон Микеле стал прогуливаться по улице Неро, сначала ради Варвары Зуппида; а когда ее ревнивая мать объявила на всю общину, что она своим веретеном глаза дону Микеле выковыряет, то он продолжал свои прогулки по улице Неро, чтобы доказать, что веретена ничуть не боится. Однако, чтобы не терять даром времени во время этих прогулок, дон Микеле стал поглядывать на Лию. Лия расцвела красавицей, но беречь ее красоту было некому, кроме Мэны.

 -- Пойдем домой, -- говорила Мэна сестре, завидев таможенного дон-Жуана; -- мы с тобой сироты, без матери; нехорошо все за дверями болтаться.

 Но Лия была даже тщеславнее своего брата Нтони: ей нравилось болтаться за дверями и показывать красивый платок с большими розами, украшавший ее головку. всякий ей говорил:

 -- Какая ты в этом платочке красавица, Лия! -- А дон Микеле пожирал ее глазами.

 -- Чего ты боишься! -- успокаивала Лия сестру. -- Что, он съест меня, что ли? Никому мы нынче не нужны.

 -- Если бы Нтони был молодец, -- нашептывал по селу Пиедипаппера, -- уж он убрал бы к черту этого дона Микеле.

 Нтони действительно хотел отправить к черту дона Микеле, но по другой причине. Сантуцца, поссорясь с доном Микеле, полюбила Нтони; полюбила его за то, что он выучился в солдатах лихо набекрень шапку заламывать, а на ходу плечами как-то соблазнительно раскачивать. Она прятала для него тарелки со всякими остатками кушаний, недоеденных посетителями харчевни, и сливая немножко оттуда, немножко отсюда, умудрялась припасать для него полные стаканы вина. Таким манером она содержала его при харчевне. Он стал жиреть и лосниться, как собака мясника. В случае надобности Нтони готов был побеспокоить свои кулаки ради посетителей, имевших неприятную привычку слишком внимательно относиться к подаваемым им счетам. Когда посетители слишком шумели и сквернословили, Нтони иногда их укрощал. Зато с дружелюбными завсегдатаями харчевни он был весел и разговорчив; ему также доверялось приглядывать за выручкой, когда Сантуцца ходила исповедоваться, что с ней случалось не реже одного раза в неделю. Словом, в харчевне он пользовался всеобщим расположением, можно сказать, любовью, и был как дома. Только дряхлый дядя Сантаро, отец Сантуццы, побиравшийся милостынею у дверей ее заведения, косился на него своими слепыми глазами, и между Отче наш и Богородицей ворчал, зачем этот голыш сел на шею его дочери.

 -- Да, да, -- ворчал старик, -- дон Микеле всегда тебе нужный человек. Вон Филипп говорит, что если ты будешь с доном Микеле ссориться, так нового вина себе не достанешь. Вино-то ведь контрабандное.

 -- Эка беда! -- возражала Сантуцца. -- Ну, заплачу пошлину, вот и все тут. Хоть двойной штраф заплачу, а дона Микеле мне не нужно.

 Нтони таким образом без большого труда добывал себе хлеб, и когда дед позволял себе упрекнуть его в безделье, или сестра пристально и печально вглядывалась в него, он говорил:

 -- Да разве вы на меня тратитесь, что ли? Денег я из дому не беру, и хлеб себе сам добываю.

 -- Лучше бы ты с голоду умер, -- срывалось иногда у деда, -- лучше-бы все мы умерли, чем все это видеть!

 -- Если не хотите, чтоб я домой ночевать приходил, -- ведь я ничем от вас кроме ночлега и не пользуюсь, -- повторял Нтони, -- так сделайте милость, не стану вас беспокоить, найду себе ночлег: он мне у Сантуццы всегда готов.

 И он продолжал ворчать, что дедушка, Алеша и Мэна могут копить деньги, которые зарабатывают ловлей рыбы, тканьем, стиркой белья и вообще всеми своими ремеслами; они могут покупать эту чудотворную лодку св. Петра, которая станет помогать каждый божий день спину и руки ломать ради двух фунтов, рыбешки; могут и дом купить; чтобы было в своем доме веселее с голоду околевать. Он у них гроша не попросит, ему приятнее пожить хоть немного, покуда он еще молод; на площади села еще покуда прогуливаться никому не воспрещено; всякий может и на паперти о разных новостях поболтать, и на улице с, проходящими побалагурить. Пусть себе дураки ломают спины над работой. Он видел, как люди живут, он не двухнедельный котенок, глаза-то у него позорче других будут. Дед -- ну, что он понимает? Ничего он кроме Треццы да моря в жизнь свою не видывал.