Соседний большой город, Катанию, посетила холера. Кто мог, оставлял город, ехал в соседние села, деревни или виллы. Для Треццы и для ближайшего села Оньины был очень выгоден этот наплыв зажиточных горожан, тративших много денег. Но зато скупщики рыбы стали упрямы, и если им предлагали приобрести десяток-другой бочонков с солеными анчоусами, отговаривались безденежьем и холерой. Народ боялся есть соленую рыбу, и она плохо шла с рук в городах. На это Малаволья не рассчитывали. Запас рыбы у них был изрядный, а денег за нее теперь почти невозможно было выручить. Надо было чем-нибудь иным промышлять, чтобы вновь не обнищать. Мужчины, конечно, ничем, кроме рыбной ловли, не могли заняться. Но зато Маруся стала печь хлебы и разносить их на продажу, вместе со свежими яйцами, наехавшим из окрестности горожанам, и зарабатывала изрядно. Зато надо было быть весьма осторожным, и от человека незнакомого даже щепотки табаку не принимать. Болезнь, от которой эти горожане убежали из Катании, была заразительна, и даже по дорогам и улицам надо было ходить осматриваясь, чтобы не прийти в соприкосновение с какими либо злокачественными следами болезни.

 Однажды Маруся возвращалась с корзинами из соседнего городка Ачи-Кастелло. Она была страшно утомлена, ее ноги дрожали и тяжелели, словно налитые свинцом. Забыв осторожность, она прилегла отдохнуть на гладких плитах в тени смоковницы, около часовни, не обратив внимания, что за минуту перед тем на этих же камнях сидел какой-то незнакомец, по-видимому не совсем здоровый, и оставил несколько капель жидкости, походившей на прованское масло. Маруся заснула на этих плитах, побежденная усталостью, но проснулась еще слабее, чем уснула. Она едва прибрела домой; ее лицо было желто, и черные круги окаймляли ее глаза. Один вид ее привел в ужас Мэну; девушка послала Лию нарвать Божьего дерева и листьев мальвы -- обычные лекарства итальянских простолюдинов.

 -- Ничего, пройдет, ты не пугайся, -- говорила больная, то присаживаясь на скамью, то пробуя помогать Мэне справлять хозяйство. Однако силы ее окончательно покинули.

 -- Вот полежу немного, так отойдет, -- сказала она, ложась наконец в постель.

 -- Мать Пресвятая Богородица! -- взывала Мэна. -- Заступница небесная! А наши еще в море... Что мы станем делать?

 Лия, принеся бессильное лекарство, рыдала у постели мамы.

 Когда вечером дедушка Нтони с внучатами, возвращаясь домой, увидал в доме горевшую свечу и заметил, что наружная дверь была заперта, он почуял что-то недоброе.

 Ни аптекарь, ни доктор не рисковали в это холерное время выходить после заката солнца. Соседки тоже запирались дома, обвешивая двери и окна образками Богоматери и святых угодников. Поэтому Марусе никто, кроме ее семейных, не мог оказать помощи, а бедные семейные, видя ее ужасные страдания, ее впалые, словно высосанные смертью глаза и почерневшие как уголь губы, не знали что делать, растерянно бродили по дому и рвали на себе волосы. Она сама поняла, что надежды нет, и попросила не тушить огня. Ей хотелось наглядеться на своих дорогих. Они окружили ее постель. Рыдания Лия разрывали сердце; остальные, бледные как смерть, беспомощно переглядывались между собою и сдерживали душившие их слезы. Они боялись плакать перед умирающей; она понимала их страдания, хотя уже не могла ясно слышать и видеть; ей было больно покидать их, преисполненных муки. Она призывала их одного за другим, и ее голос был зловеще глух и хрипл. Она хотела поднять руку, чтобы благословить их, но у нее уже не хватило силы пошевелить рукою.

 -- Нтони, -- повторяла она едва слышно, -- Нтони, ты старший. Не покидай сирот!

 Силы не хватало и у окружающих; общий плач семьи огласил комнату.

 Так прошла ночь. Маруся более уже не шевелилась.

 Свеча стала догорать и потухла. Заря заглянула в окна, -- заря, бледная как покойница. Лицо Маруси было измождено страданием; его черты заострились, губы совершенно почернели. А Мэна все-таки не переставала целовать эти губы и обращалась к ней со словами любви и ласки, словно мать могла ее слышать. Нтони бил себя в грудь.

 -- Мама, мама! -- повторял он. -- Вот ты покинула семью прежде меня... А я-то хотел уйти от тебя!

 Алеша глядел, не спуская глаз, на пожелтевшее, страдальческое лицо матери, на ее седые волосы, и это лицо запечатлелось в уме его на всю жизнь; прошло много лет после того, у него самого уже были седые волосы, а страдальческое лицо, ясно как и теперь, все еще представлялось Алеше.

 Вечером того же дня пришли за телом Маруси и спешили убрать его, неряшливо и торопливо; никто даже не зашел поклониться покойнице, потому что всякий думал о своей безопасности. Даже отец Джиан-Мариа осторожно подобрал свою рясу, чтобы она не соприкасалась со стенами, не двинулся дальше порога, с которого и кропил покойницу святой водой. "Настоящий поп: себялюбец и трус!" заметил аптекарь дон Франко. "Если бы за мной ночью пришли, уверял он, я бы не испугался холеры, сейчас бы дал лекарство. Это совершенный вздор, что холерой можно заразиться около дверей или на улице".

 После похорон Маруси, Малаволья даже не отпирали дверей своего жилища. К счастию, как у муравьев, в семье дедушки Нтони было наготовлено достаточно и бобов, и оливкового масла, и топлива. Похлебку можно было варить. Семья не могла умереть с голода, а впрочем никто и не приходил справляться, живы они или все перемерли. Мало-помалу, повязав на шеи черные платки, они стали выползать на улицу, как ящерицы после бури. Все они были бледны и расстроены. Соседки, избегая к ним подходить близко, на почтительном расстоянии расспрашивали, как это все случилось (Маруся была одна из первых жертв эпидемий в селе). А когда проходил мимо дон Микеле, или кто либо другой из чиновных людей, носивших шапки с позументом и евших казенный хлеб, все на них глядели недобрыми глазами и спешили запираться по домам. В селе царила паника; даже куры не показывались на улицу. Давно пономарь Чирино не подавал вида, что он еще жив. Он не благовестил к вечерне, не вызванивал полудня; он сидел у себя дома, спрятав шапку с красным околышем, боясь, чтобы его не приняли тоже за чиновника.

 Пиццуто, дон Сильвестр и все остальные, как кроты, зарылись в свои норы, и улица принадлежала дону Микеле... Он мог, сколько его душе было угодно, прогуливаться мимо запертой двери Зуппиды.

 Жалко только, что никто, кроме Малаволья, не мог любоваться доном Микеле. Малавольям нечего было больше терять; они часто сидели на пороге своего дома, и, опершись на руки подбородком, праздно глядели на улицу. Дон Микеле, чтобы даром не терять времени, стал теперь заглядываться на Мэну, частью потому, что все другие девушки сидели взаперти, частью для того, чтобы дразнить молодого Нтони. Притом же бледность, печаль и черный платок делали Мэну действительно весьма привлекательною. Да и ее сестренка Лия становилась уже девушкой, и очень хорошенькой девушкой.

 Бедной Мэне казалось, что ей сразу легло на плечи лет двадцать. Теперь она относилась к Лие, как прежде Маруся относилась к ней самой. Ей казалось, что она обязана, как добрая наседка, охранять своим крылышком сестру и заботиться обо всей семье. Она привыкла целые дни проводить наедине с Лией; работала, а если не было работы, уныло глядела на холодную постель матери. Когда на селе равнодушно говорили; "умерла такая-то", "похоронили такую-то" -- ей думалось: "вот так-то говорили: умерла Маруся, когда умерла мама и оставила меня одну с этой сироткой в черном платке".

 Иногда осторожно подходила к ее крыльцу сестра Анна или Нунциата; постоят молча, поджав руки под передник, вздохнут, поглядят уныло и уйдут. Рыбаки, возвращаясь с моря, навьюченные сетями, проходили по улице вечером тоже как-то робко, нигде не останавливаясь, ни с кем не заговаривая. Даже телеги перестали останавливаться перед харчевней.

 -- Кто знает, где теперь остановился бедный Алфей со своей телегой и ослом? А может их обоих и в живых уже нет, -- думалось иногда Мэне.

 Иногда по улице пробегал за своими корыстными, нечистыми делами Пиедипаппера, да изредка брел Крочифоссо навестить какого-нибудь кредитора, собиравшегося унести долг в могилу. Эти покойники просто разорили дядю Крочифоссо. Святое причастие к больным проворно носил отец Джиан-Мариа, предварительно подобрав полы подрясника; за ним бежал босой мальчик прислужник, заменявший пономаря Чирино, который решительно перестал выходить; уныло звонил его колокольчик, сопровождавший святые дары по пустым улицам, на которых не было видно ни одной души. Даже дверь аптеки дон-Франко была на половину притворена. Тяжело становилось на сердце.

 Одна вдова Локка, мать Менико, погибшего вместе с Севастьяном, как всегда бродила то туда, то сюда, с своими седыми, всклокоченными волосами, садилась против старого дома Малаволья, или ждала на берегу, не вернется ли с лодками ее сын. Бедную женщину не хотела успокоить даже холера.

 Куда-то, Бог их знает, вновь разъехались даже нахлынувшие было горожане; они разлетелись, словно стая вспугнутых птиц. Рыбы решительно некому было покупать. Всякий говорил: "после холеры придет голод". Дедушка Нтони стал издерживать деньги, прикопленные копейка по копейке для выкупа дома. Его, впрочем, убивало больше всего то, что его невестка умерла в чужом доме.

 Молодой Нтони, глядя, как быстро уходят с таким трудом скопленные деньги, только качал головой. Но когда холера утихла, а денег было издержано более половины, он объявил, что так дольше нельзя: едва станешь поправляться, как опять разоренье нагрянет; что гораздо лучше попробовать зараз поправиться; что там, где среди всего этого горя и нищеты умерла его мать, он оставаться более не в силах.

 -- А разве ты забыл, что твоя мать тебе Мэну и Лию поручила? -- напоминал ему дед.

 -- А чем же я Мэне помочь могу, коли здесь останусь? -- возражал тот.

 Мэна робко взглядывала на брата, и в ее взгляде сказывалась любовь и ласка, такая-же, как, бывало, во взгляде матери. Она долго не могла решиться заговорить с Нтони, но наконец не выдержала.

 -- Мне не помощь твоя нужна, -- сказала она: -- лишь бы ты нас одних не оставлял. Теперь, как мамы не стало, я словно рыба без воды. Ты уйдешь, вон как отец Нунциаты, и никогда не вернешься. Мне бы только Лию поднять.

 -- Нет, -- отвечал Нтони, -- я ничем тебе помочь не могу, если здесь останусь. Пословица говорит: под лежачий камень и вода не течет. Вот когда я разживусь, домой вернусь с деньгами, тогда и заживем весело.

 Нтони решился идти попытать счастья. Бесполезно было его удерживать, и Мэна стала готовить белье и платье. Она горько плакала, укладывая его узел, плакала, уверенная, что она больше никогда не увидит брата. Дед сказал ему наставительное слово на прощанье и благословил. Алеша и Лия, видя, что Нтони совсем собрался, ходили за ним, разглядывая его, как человека уже чужого, и не смели даже заговорить с ним.

 -- Вот так-то и мой отец ушел!.. -- заметила Нунциата.