Однажды, бродя по улицам, Нтони увидел двух молодых человек, уроженцев дальнего села, с которыми он познакомился несколько лет тому назад, когда они шли через Треццу в Рипосту, откуда думали пробраться в большие города с тем, чтобы нажить деньги. Теперь они вернулись, из Египта или из Триеста -- Нтони не мог разобрать хорошенько, только издалека откуда-то; остановились в Трецце и кутили и сыпали деньгами в харчевне пуще мясника Носача, пуще дяди Луковки. Целый день сидели они, развалившись на стульях, или верхом на прилавке, и балагурили с девушками. На них были невиданные доселе в Трецце щегольские пиджаки, а из карманов пиджаков торчали прекраснейшие шелковые платки. Они приводили в восторг все село.

 Нтони возобновил с ними знакомство. Возвратясь вечером домой, он нашел только женщин, они сидели на дворике, перебирали соленую рыбу в бочонках и коротали время, болтая с заходившими к ним соседями, перемешивая были с небылицами и время от времени загадывая друг другу загадки, которые очень забавляли ребятишек, отказывавшихся, ради этого удовольствия, идти спать. Вскоре подошел и дедушка Нтони; он сел на камень и, наблюдая за переборкой рыбы, прислушивался к рассказам. В знак одобрения он кивал головой, поощряя рассказчиц и похваливая ребятишек, когда они отгадывали загадку.

 -- А вот история, так история! -- вмешался в разговор молодой Нтони. -- Сегодня к нам в село пришли два парня-щеголя, с шелковыми платками... Чудесные платки, просто глазам не верится, какие богатые платки!.. Деньги швыряют не считая и не глядят даже на деньги. Полсвета они объехали; говорят, что если Треццу и городишко наш Ачи Кастелло сложить вместе, так все-таки нет никакого сравнения с теми местами, какие они видели. Конечно, и мне тоже доводилось бывать в таких больших городах; народ там целый день, вместо того чтобы анчоусы солить, гуляет вволю, приятными разговорами занимается; а женщины все в шелку, в кольцах и золотых цепях, что твой образ Оньинской богоматери, по улицам прохаживаются: девушки добрых мужей себе высматривают.

 Девушки слушали, широко раскрывая глаза; прислушивался внимательно и дед.

 -- А я, -- заметил Алеша, осторожно вынимавший рыбу из бочонка и передававший ее Нунциате, -- я, когда вырасту большой, на тебе женюсь, Нунциата.

 -- Еще далеко, -- серьезно отвечала девочка.

 Бочонки вытягивались шеренгами вдоль забора, и дедушка Нтони, устанавливая каждый по очереди на его место и наваливая камни на верхнее днище, приговаривал: вот и еще один; к празднику всех святых -- это все денежки будут.

 Молодой Нтони смеялся тем нехорошим смехом, который напоминал дядю Луковку, когда ему говорили о богатстве какого-нибудь труженика-мужика.

 -- Великие деньги! -- бормотал молодой человек, погружаясь в свои думы о щеголях-прохожих, валявшихся в харчевне на лавках и побрякивавших деньгами. Мать пристально глядела на него, и веселые шутки окружающих не вызывали даже улыбки на ее лице.

 -- Сардинки эти, -- начала сестра Анна, -- медовые; есть их будет только сын царя, прекрасный как солнце. Царский сын будет ездить на своем белом коне год с месяцем и со днем, и тогда подъедет он к источнику, бьющему молоком и медом. Царевич сойдет с белого коня, чтобы напиться из источника, и зачерпнув молока с медом, найдет в нем наперсток моей дочери Мары. Мара уронит незадолго перед тем свой наперсток в колодезь, когда пойдет за водой; а из колодца добрая фея перенесет его в очарованный источник. Царский сын напьется из наперстка Мары и влюбится в нее. И опять будет ездить по свету на своем белом коне, год с месяцем и днем, покуда не приедет в Треццу. А в Трецце белый конь подвезет его прямо к бассейну, у которого моя дочь Мара будет в это время стирать белье. Тогда царевич наденет ей на палец золотое кольцо, а потом женится на ней, посадит на белого коня рядом с собою и повезет в свое царство.

 Алеша, разинув рот, слушал сказку и, казалось, видел и белого коня, и царского сына вместе с Марой на белом коне. А Мара, еще малютка, в это время дремала.

 -- А куда он ее увезет? -- спросила маленькая Лия.

 -- Далеко, далеко, на свою сторону за море, туда, откуда никто никогда не возвращается.

 -- Как кум Алфей Муха, -- сказала Нунциата. -- Я бы не вышла замуж за царского сына, если бы знала, что никогда больше домой не вернусь.

 -- Если у Мары приданого не будет, так не возьмет ее за себя царевич: от бедного человека всякий нос воротит, -- заметил молодой Нтони.

 -- Работать будет, -- возразила Анна, -- так, может, кто и возьмет, хоть и не царский сын.

 -- Вам все нипочем, вы всем довольны, Анна, -- прибавил Нтони.

 -- Да что толку-то быть недовольным? Легче не станет. Тогда уж лучше уйти куда-нибудь, вонь как Муха.

 -- То-то я и говорю! -- воскликнул Нтони.

 -- Нет того хуже, -- вмешалась наконец Мэна, -- как родную сторону покинуть. Дома-то человек всякий камешек знает; я думаю, сердце-то все разорвется на расставанье.

 -- Молодец ты у меня! -- заключил дед. -- Вот что называется умно рассуждать. Нет теплее своего гнезда.

 -- Да, -- ворчал Нтони, -- а покуда потеешь да ломаешься, чтобы свить это гнездо, глядь -- хлеба-то и нет. Хоть бы мы, например, когда-то еще мы свой дом выкупим? Да и судит ли Бог выкупить, наверно не знаем. А вот что с понедельника до субботы спины не разгибай, так уж это верно.

 -- А тебе работать поди наскучило, что ли? Тебе чего надо-то? Адвокатом, что ли захотелось быть?

 -- Не хочу я совсем быть адвокатом, -- отвечал Нтони и отправился спать в очень дурном расположении духа.

 Но с тех пор у него из ума не выходили помыслы о жизни счастливцев, которые не знали ни заботы, ни работы. По вечерам он больше не сидел с семьей: ему надоели их бесплодные речи; он выходил за ворота, глазел на прохожих и внутренне проклинал свою горькую долю. "Ослиная у нас шкура, -- бормотал он, -- ломовые мы лошади, ничего больше!"

 Всем было ясно, что он тяготился своим трудовым образом жизни и непременно хотел уйти искать богатства. Мать глазами, полными слез, глядела в его глаза, силясь прочесть его мысли.

 -- Чего тут плакать-то! -- думал парень. Отпустили бы меня, вернулся бы я с капиталом, -- вот и стали-бы все веселы.

 Бедная женщина глаз по ночам не смыкала и обливала подушку горькими слезами. Наконец и дед это заметил и однажды, оставшись со внуком наедине, спросил его:

 -- Да что с тобой такое? Скажи ты деду, ради Христа.

 Нтони только плечами пожимал и отмалчивался, но дед не отставал.

 -- Да уж чего! Верно, уж что-нибудь тебе в голову забилось! Что-нибудь такое, чего прежде небывало.

 -- А то, что мы без гроша. Вот и все тут. Бедность наша, вот что!

 -- Эка! Новость сказал! Раньше разве не знал? И отец твой жил так же, и дед так же бился...

 -- Экое утешенье какое, подумаешь!

 На этот раз старик не стал слов искать: они у него прямо из сердца на уста выступили.

 -- Да этак-то ты хоть при своей матери-то не говори...

 -- При матери!.. Лучше бы было, кабы она меня на свет не родила.

 -- Уж подлинно, что лучше, коли ты станешь такие речи заводить.

 Нтони задумался на несколько минут.

 -- Ну, хорошо! -- воскликнул он. -- Ради вас, ради нее, ради сестер-то я именно и хочу попробовать нажить денег. Я хочу, чтобы моя мать была богата. Вот чего я хочу. Нынче мы из сил выбиваемся, чтобы накопить приданое для Мэны, чтобы выкупить дом. А там не увидим, как Лия подрастет, ей понадобится приданое. А коли годы будут худые, так и никогда из нищеты не выбьемся. Не могу я больше так жить: хочу и себя, и всех иначе устроить! Хочу, чтобы мы были богаты, и мама, и вы, и Мэна, и Алеша -- все!

 Дедушка Нтони только глаза вытаращил; он как будто плохо понимал внука.

 -- Богаты, богаты! Ну что ж мы будем делать-то, когда станем богаты?

 Нтони почесал в затылке и отвечал, помолчав:

 -- А то же, что и все делают... Ничего не будем делать: отдохнем от работы. В город можем переехать; мясо и пироги будем каждый день есть.

 -- Уж это ты сам в городе живи, а я хочу умереть там, где родился, -- отвечал старик, поникнув головой и думая о своем родном, теперь утраченном доме. -- Ты еще мальчишка, оттого и не понимаешь. Узнаешь, да поздно, что значит родимое гнездо бросить. Вон и птица небесная -- видишь вон ласточка -- и та себе гнездо состроит, улетит, а на другой год опять того же гнезда ищет. А как же человеку-то?..

 -- Да я птица разве? Не хочу я жить весь век, как собака на цепи, или как Алфеев осел. Не в углу же мне с голода околевать, либо в море на зубы акуле попасться.

 Долго дед уговаривал Нтони, то грозно и сердито, то ласково и любовно. Кончилось тем, что парень заплакал, как малое дитя, потому что в сущности у него сердце было хорошее. Но на другой же день он опять принялся за старую песню. С раннего утра он позволял себя навьючивать сетями и шел к лодке, но шел сердитый, ворчливый.

 -- Точно Алфеев осел!.. -- ворчал он. -- Еще солнышко не взошло, а я уж вытягивай шею под хомут.

 На ловле в море, как только сеть была закинута, он, предоставив Алеше шевелить веслами, чтобы удерживать лодку на месте, скрещивал руки на груди и устремлял свои глаза вдаль, туда, где кончалось море, где стояли большие города, где люди гуляли, веселились, дела не делали и ели каждый день говядину. Вечером, убрав лодку и снасти, он тотчас-же уходил из дома. Домашние его не удерживали, чтобы не видеть его всегда недовольного лица, чтобы не выслушивать его жалоб.

 -- Что с тобой, Нтони? -- спросила его однажды Длинная, устремив на него глаза, полные слез. -- Скажи ты мне, скажи своей матери!

 Он сначала отмалчивался, отнекивался, говорил, что это ничего, пустяки, и наконец объяснил, что и дед, и все готовы с него шкуру содрать; что он терпенье потерял и хотел бы попробовать обогатиться, как обогащаются все добрые люди.

 Больно было матери слушать такие слова.

 -- Слушай же, дитятко, -- сказала она ему: -- ты уйдешь, ты волен уйти, только когда вернешься, не найдешь ты меня. Стара я стала и слаба -- не перенести мне, кажется, этого горя.

 Нтони старался ее успокоить, уверял, что он вернется скоро, что он кучу денег домой принесет, что все будут веселы и счастливы. Маруся только печально качала головой и повторяла: "нет, нет, дитятко, -- когда вернешься, меня уж не будет".

 -- Стара я становлюсь, -- говорила она, -- я нынче и плакать-то не могу, как, бывало, плакала, когда узнала о твоем отце или о Луке... Нынче от всякой малости меня страх одолевает. Когда вы в море, да буря подымется, у меня все сердце кровью изойдет. Ступай с Богом, коли уж тебе так хочется, только закрой ты мне прежде глаза!

 Лицо ее было облито слезами, но она их не замечала; ей казалось, что она видит и Луку, и Севастьяна, как она видела их, когда они оставляли ее для того, чтобы более никогда не возвратиться.

 -- Не увижу я тебя больше, -- продолжала она, семья все редеет да редеет. А как деда-то твоего, бедного старика, Господь приберет, на чьих руках тогда сироты останутся? Ах, Мария всескорбящая!

 Она обняла сына, крепко прижала к груди его голову, словно боясь, чтобы он сейчас же, сию минуту не убежал от нее; дрожащими руками она ласкала его плечи и лицо.

 Нтони не выдержал. Он стал тоже обнимать и целовать мать и воскликнул:

 -- Нет, нет! Если вы не хотите, я не уйду. Не говорите вы мне этого, не говорите! Буду работать, как Алфеев осел, покуда не околею, но не уйду. Ну, успокойтесь, не плачьте же, мама! Видно -- уж такая нам доля выпала.

 Нтони с тех пор перестал толковать об обогащении и не упоминал больше о необходимости покинуть родимое село. Когда он бывал печален или задумчив, мать умоляющими глазами следила за каждым его движением. Бедная женщина становилась в самом деле бледна и слаба; морщины покрыли ее лицо, ее спина согнулась, как у деда. Но все-таки она не предвидела близости своего неожиданного конца; она не думала, что ей так скоро придется успокоиться навеки под холодными плитами церкви, оставив совершать без нее трудный жизненный путь всех тех, кого любила, о ком разрывалось ее сердце.