Жизнь дедушки Нтони в течение почти целого месяца была в большой опасности. Семья уже готовилась проститься с ним навеки и предложила ему собороваться. Но в тот же самый день наступил перелом его болезни, и доктор объявил, что старик непременно выздоровеет.

 -- И зачем только вы его вздумали соборовать, не спросив меня? -- выговаривал семье Малаволья аптекарь дон Франко. -- Я вас теперь могу положительно заверить, что никакой опасности нет.

 -- Чудо, великое чудо совершила святая Мать Всескорбящая! Богоматерь удостоила посетить нас чудом, потому что Господь много раз посещал наш дом испытаниями, -- говорила Маруся.

 Вся семья плакала от радости, словно больной уже совсем поправился и собирался снастить "Провиденцу".

 Дон Франко, возвращаясь домой, ворчал с негодованием:

 -- Вот людская благодарность! Оживут -- так говорят: Мадонна чудо совершила. А умрут -- так это я их уморил.

 Но как бы то ни было -- по милости ли Мадонны, по милости ли лекарств дона Франко -- старик ожил и стал поправляться, -- медленно, по-старчески, но все-таки поправляться. Сначала его стали выносить на крылечко, на солнце; завернутый в длинный плащ, с головой, обвязанной полотенцами, он казался только-что воскресшим из мертвых. Соседи приходили на него смотреть, как на диковинку. Он приветливо кивал им головой и улыбался: ему было приятно сидеть на крылечке, рядом с занятой своей пряжей Марусей, прислушиваясь к постукиванью ткацкого станка Мэны. Он отлично изучил за это праздное время как нравы своих кур, так и нравы своих соседей, и по самым, по-видимому, ничтожным признакам мог безошибочно определить, когда кума Венера была недовольна мужем, или когда сестра Анна собиралась идти на бассейн стирать белье.

 Потом, когда он получил возможность немного держаться на ногах, его выводили под руки на берег, где он очень любил дремать, прислонясь к каменьям; он глядел на лодки и уверял, что от, запаха морской воды он чувствует себя очень хорошо.

 -- Что, не все, значит, еще масло-то в твоей лампадке выгорело, дедушка? -- шутили с ним рыбаки.

 -- Мне и самому-то не верится, что я ожил, что не в земле лежу, -- возражал дедушка Нтони, действительно, как будто сомневаясь, что он не в земле, и неуверенно вглядываясь в предметы его окружающие.

 Мало-помалу он стал просить себе работы: "Дайте что-нибудь делать, -- говорил он, -- скука смертная этак праздничать-то". Ему давали починивать сети и плести корзины. Потом, опираясь на палочку, он стал бродить к Зуппид, которому во второй раз пришлось починивать "Провиденцу". Наконец и в море опять поехал с внучатами.

 -- Кошка, как есть! -- пояснял Зуппида. -- Покуда носом в землю не уткнешь -- все будет жив.

 На леченье ушли много денег, да и вообще накопленные деньги быстро убывали во время болезни большака, потому что внучата плохо работали без его руководства. Длинная, когда дед поправился, желая зашибить лишнюю копейку, стала заниматься торговлей и поставила около дверей своего дома столик, разложив на нем апельсины, орехи, вареные яйца и соленые оливки.

 -- Посмотрите, они скоро начнут и вином торговать, -- негодовала Сантуцца. -- Я-то очень рада: что-же -- пускай! Люди они богобоязненные.

 Дядя Луковка только плечами пожимал, изумляясь, что все нынче в купцы стали лезть.

 Торговля однако шла недурно. Яйца были свежие и продавались нарасхват. За солеными оливками даже Сантуцца из своей харчевни посылала к Марусе, когда в харчевню навертывались посетители, по-видимому не слишком одержимые жаждой. Сантуцца тем более оказывала внимания Марусе, что она, Сантуцца, поссорилась с доном Микеле и заменила его при своей особе молодым Нтони. Хотя дон Микеле и сам ухаживал теперь за Варварой Зуппидою, но предпочтение, оказываемое Сантуццой Нтони, коробило главу таможенной стражи, и между обоими соперниками установились не совсем дружелюбные отношения, в которые подливали масла в огонь те, кому было это выгодно. К числу лиц, которым это было выгодно, принадлежали Пиедипаппера и Рокко Спату. Пиедипаппера утверждал, что будь он на месте Нтони, то давно бы уже дону Микеле не сдобровать. Нтони, однако, не особенно поддавался негодованию; ему жилось относительно хорошо. С одной стороны, в харчевне Сантуцца по воскресеньям угощала его добрым стаканом вина, а под вечер очень ласковым взглядом; с другой, хотя работать приходилось не мало, но зато работу благословил св. Франческо, и сердце радовалось на небывалый улов анчоусов и другой рыбы.

 Ежедневно в море отправлялись все лодки села и каждый вечер возвращались полные добычи; рыбаки распевали песни и издали радостно махали шапками женам и детям, ожидавшим их на берегу.

 Скупщики рыбы появлялись из города целыми толпами, и пешком, и верхом, и в телегах.

 Пиедипаппера некогда было в затылке почесать: столько ему было дела. Каждый вечер около вечерни на берегу шла настоящая ярмарка: крики, торговля, восклицания. На дворике Малаволья, как в праздник, огонь горел вплоть до полуночи. Девушки пели песни; им приходили помогать соседки: каждая имела право рассчитывать кое-что заработать. Вдоль стены в четыре шеренги были наставлены бочонки, крепенькие, плотно набитые рыбой, заваленные сверху камнями.

 -- Ах, кабы сюда теперь Зуппида заглянула! -- восклицал молодой Нтони, тоже в виде гнета восседавший на одной из бочек. -- Увидела бы, что и мы тоже люди, и что никакого нам нет дела ни до дона Микеле, ни до дона Сильвестро.

 Перекупщики, с деньгами в руках, бегали за дедушкой Нтони. Пиедипаппера ему беспрестанно нашептывал: "не упускай случая; знатная оказия!" Но дедушка Нтони не сдавался. "А вот ужо, когда подойдет праздник всех святых, тогда и потолкуем; тогда на анчоусы настоящая цена будет. А теперь никаких я не хочу задатков; только свяжешь себя по рукам и по ногам. Я ведь тоже кой-что понимаю". И дедушка при этом ласково похлопывал по бочонкам и приговаривал, обращаясь к внучатам: "Тут вот и дом, ребятушки, и приданое Мэны. Услышал мою молитву св. Франческо, сподобит меня Господь спокойно закрыть глаза в родительском дому".

 Заготовляя рыбу, не забывали и заготовки домашней провизии на зиму; в изобилии были припасены зерно для муки, бобы, оливковое масло для похлебки; Филиппу был даже дан небольшой задаток за вино, которое он обязался доставлять Малаволья по воскресеньям.

 Всюду в Трецце были видны люди, навьюченные сетями, которые они несли на лодки или с лодок; женщины, сидя на порогах своих домов, толкли кирпичи. Куда ни оглянись, везде видны были признаки благоволения св. Франческо: длинные ряды бочонков. Везде шел разговор о сардинках, об анчоусах, о крупной соленой рыбе. Даже в аптеке, где обыкновенно мир устраивали по особому образцу, рыба занимала политических ораторов. Дон Франко вычитал в какой-то ученой книге новый способ соления рыбы и навязывал это открытие к исполнению всякому встречному и поперечному. Трецкий рыбак -- великий рутинер и консерватор; ему просто становилось смешно, что его -- трецкого рыбака -- стали по книгам учить, как рыбу солить. Поэтому трецкий рыбак хохотал над новым способом, предлагаемым дон Франком.

 -- Дурачье вы, -- обижался аптекарь, -- сами своей пользы не понимаете! А тоже хотите прогрессировать: туда-же о республике толкуете.

 -- Да помилуйте, -- отвечали ему его посетители, -- как же это возможно рыбу по новому солить? Испокон веку, с тех пор как земля стала землей, никто иначе не солил анчоусов, как солью с толченым кирпичом. Всякий мальчишка это знает. Так наши отцы делали, так и мы.

 -- Стара песня, -- кричал им вслед аптекарь, -- стара песня! Ее еще мой дедушка тоже, бывало, тянул. Ослы вы, только бесхвостые! Ну, что прикажете делать с такими людьми? Вот они так-то и рохлей Кроче довольствуются, потому что, дескать, он всегда головой сидел, отчего ему и вперед не сидеть. А община страдает...

 О непригодности Кроче Калла для звания общинного головы дон Франко любил беседовать с дон Сильвестро; то есть собственно не беседовать, потому что дон Сильвестро молчал, выслушивая внимательно аптекаря и, как аптекарь был уверен, сочувствовал ему, ибо за последнее время Лиза совсем забрала в руки своего отца и объявила секретарю, что она ему водить голову за нос не позволит.

 Дон Франко вообще проповедовал, что без новых людей нельзя ничего будет сделать. Вон Луковка, вон Филипп, -- им что за дело до общественных интересов! Они только о своих грошах думают.

 -- Это все старый хлам, бурбоновщина! -- восклицал дон Франко, потрясая бородой. -- В старые времена они шли в дело, а нынче избави Боже! Нынче нужны люди новые.

 -- А что же, этих ваших новых людей откуда взять? Хлебопеку, что ли, заказывать? -- язвительно замечал Джиан-Мариа.

 -- Если бы все шло, как следует, то народ ходил-бы по горло в золоте, -- изрекал дон Сильвестро.

 Он либо молчал, либо произносил, как оракул, изречения малопонятные, но одинаково приятно звучавшие для собеседников самых разнородных политических партий.

 -- Знаете, что нужно? -- вполголоса, оглядываясь, -- нет ли жены в соседней комнате, -- пояснял дону Сильвестро аптекарь. -- Знаете, что нужно? Нужно таких людей, как вы и я.

 -- Чудеснейшие-бы вышли благодетели! -- ворчал себе под нос отец Джиан-Мариа. -- В Фавоньано, на галерах, сколько хотите таких новых людей найдется. И хлебопеку незачем их заказывать. Прежде грабителей на галеры сажали, а нынче, кто ловчее грабит народ, тому и почета больше.