Нтони каждый божий день приходилось кататься по морю и, не разгибая спины, с утра до ночи работать веслами. Это не было ему по вкусу. Тем не менее, когда море было бурно и собиралось одним глотком проглотить и их, и "Провиденцу", у парня разгоралась душа и кипела работа. "Настоящие Малаволья!" -- приговаривал тогда дед. И надо было видеть, как он работал, с распущенными по ветру волосами, когда лодка бешено, как влюбленная кефаль, прыгала по волнам.

 Под вечер, в сумерки, когда "Провиденца", нагруженная даром Божиим, возвращалась домой, когда ее парус вздувался как кринолин донны Розалины, поповской сестрицы, и огни на селе начинали один за другим, словно один другого вызывая, выглядывать из-за черного мыса, дедушка Нтони указывал своим ребятам на веселый огонек за маленьким двориком, в глубине улицы Неро. Это был огонь, разведенный Марусей в кухне; стенка дворика была низка, и с моря можно было видеть весь дом, как на ладони, и всю внутренность кухни, даже кур, дремавших в углу на насести.

 -- Видите, ваша мать для нас какой славный огонь развела! -- радовался старик.

 Маруся их ожидала всегда на берегу.

 Если приходилось уносить корзины для рыбы пустые, ни у кого не было охоты болтать. А если случалось, что припасенных на берегу корзин не хватало, Алешу посылали домой за добавочными; дед прикладывал обе руки ко рту трубой и кричал, что было мочи:

 -- Мэна, а Мэна!

 Мэна знала, что это значит, и являлась тут же на берег в сопровождении Лии, а за ней выступала Нунциата со всей своей длинной свитой ребятишек. Тогда бывал истинный праздник. Ни до холода, ни до дождя никому дела не было; около огня до позднего часа шли веселые речи о благодати Божией, которою наградил их труды святой Франческо, и о том, сколько денег можно будет выручить за улов.

 Но в непрестанной и отчаянной борьбе с морем случалось, что они рисковали своей жизнью за какой-либо лишний фунт рыбы. Однажды они все были на волосок от погибели и за жажду наживы, подобно покойному Севастьяну, едва не поплатились своими животами. Дело было к вечеру. Они были далеко от дома, хотя и около берегов. Небо было до того мрачно, что колоссальных очертаний Этны нельзя было рассмотреть. Море вздувало огромные валы.

 -- Скверная погода! -- сказал дедушка Нтони: -- море словно в рупор гудит, и рожа у него недобрая, как у Пиедипапперы, когда он собирается надуть.

 Солнце еще не зашло, но море совсем почернело и время от времени вскипало, как вода в котле.

 -- Поди, теперь и чайки-то все уснули, -- заметил Алеша.

 -- Время бы теперь в Катании маяку гореть, а ничего не видно, -- сказал Нтони.

 -- Держи к греку [Противу ветра, дующего со стороны Греции] руль, Алеша! -- приказал дед. -- Через полчаса как в нетопленой печи ни зги не будет видно.

 -- В этакую чертову погодку лучше бы у Сантуццы в харчевне сидеть.

 -- В постели валяться да спать -- еще лучше, -- откликнулся дед; -- ты бы лучше вот в общинные секретари вместо дона Сильвестро нанялся.

 Бедняга старик весь день кряхтел; ему нездоровилось.

 -- Погода переменится, -- говорил он; -- еще в полдень косточки мои сказывали, что переменится.

 Тьма, совершенная тьма спустилась внезапно. Только волны, ударяясь о "Провиденцу", на мгновение светлели [от фосфоричности], словно вскидывали на нее свои недобрые глаза, приловчаясь проглотить.

 -- Ну, сегодня, кажется, нам нашу рыбу придется черту подарить! -- воскликнул вдруг Нтони.

 -- Молчи, -- сказал дед таким голосом, что оба почувствовали, словно они маленькими-маленькими ребятишками стали.

 Ветер гудел около паруса, веревка гудела как гитарная струна. Совершенно внезапно голос у ветра изменился; он засвистел как паровоз, и невесть откуда хлынула огромная волна. "Провиденца" захрустела как мешок с орехами и взлетела высоко на воздух.

 -- Долой парус, парус долой! -- крикнул дедушка Нтони. -- Режь, живо режь!

 Молодой Нтони, с ножом в зубах, как кошка вцепился руками в рею; ногами, для равновесия лодки, он уперся в борт и повис над рычавшим под ним, грозившим сесть его морем.

 -- Держись крепче! Крепче держись! -- кричал ему дед, стараясь перекричать рев волн, которые того и гляди могли сорвать парня, швыряли все, что было на лодке, и до половины наполнили ее водой.

 -- Режь! Режь живо! -- повторял старик.

 -- Ах, дьявол-бы его взял! воскликнул Нтони: да коли я ее срежу: что мы поделаем, когда парус понадобится?

 -- Не поминай нечистую силу! Теперь мы в Господних руках.

 Алеша крепко держался за руль; услыхав последние слова деда, он стал кричать:

 -- Мама! Ох, мама!

 -- Замолчи! -- крикнул ему брат, работая уже ножом, -- не то я тебя так пихну...

 -- Перекрестись, дитятко, и молчи! -- повторил дед.

 И мальчик со страха даже дыхание затаил.

 Парус рухнул сразу, и Нтони ловко его подобрал около реи.

 -- Знаешь свое дело, как отец, -- похвалил его дед; -- ты тоже Малаволья.

 Лодка выпрямилась, сначала быстро вынеслась вперед, а потом опять стала нырять в волнах.

 -- Руль в мою сторону. Теперь, чтобы рука тверда была! -- приказывал дедушка Нтони.

 Алеша что есть мочи налегал на руль, и все-таки волна напирала на руль с такой силой, что и дед, и внук ударялись до боли о ручку.

 -- За весло, Алеша, за весло! -- крикнул Нтони. -- Теперь весла нужнее руля. Есть-то и ты умеешь. Навались на весло!

 Барка хрустела под ударами весел и волн. Алеша помогал, насколько хватало силы.

 -- Держись крепче, крепче! -- кричал с другого конца лодки старик, но его голос за свистом ветра едва был слышен. -- Алеша, смотри, крепче держись!

 -- Ладно, ладно, дедушка, -- отозвался мальчик.

 -- Что, страшно? -- спросил его старший брат.

 -- Нет, -- отвечал дед за Алешу, -- только молиться надо.

 -- Черт побери совсем! Тут надо железные руки, как у машины. Одолевать нас совсем стало море.

 Дед молчал; все прислушивались к воплю бури.

 -- Мама, я думаю, вышла на берег глядеть, не ворочаемся ли мы, -- произнес Алеша.

 -- Полно о маме-то поминать, посоветовал дед; лучше не поминай теперь о ней!

 -- Ну, где мы теперь, примерно, находимся? спросил через несколько времени Нтони, стиснув зубы от изнеможения.

 -- В руце Божьей, -- отвечал дед.

 -- Ну, так не мешайте же вы мне плакать! -- воскликнул Алеша.

 Он уже не мог более удерживаться и стал рыдать, призывая маму. Его не смели бранить: море и ветер становились слишком грозны.

 -- Плачь не плачь -- никто тебя не услышит; лучше ты замолчи, -- заметил ему наконец брат, голоса которого тоже нельзя было узнать. Пожалуйста ты замолчи, и другим лучше будет.

 -- Подними парус; руль накрянь на грека, и да будет Божья воля! -- скомандовал дедушка Нтони.

 Ветер упорно препятствовал выполнению его приказания, но однако через пять минут парус был распущен, и "Провиденца" стала прыгать по хребтам волн, наклонившись на один бок, как раненая птица. Малаволья все держались одной стороны, крепко ухватясь за борт.

 -- Теперь там за нас Богу молятся, -- произнес дедушка Нтони.

 Никто не отозвался. Внучата едва дышали, озираясь на охватившую их со всех сторон черную как смола ночь.

 -- Маяк портовый! -- вдруг крикнул Нтони: -- видите? Вон там!

 -- Вправо, -- скомандовал старик, -- вправо, не маяк это. Нас прямо на скалы несет. Натягивай парус крепче; тяни веревку крепче!

 -- Не могу я крепче... -- откликнулся Нтони; голос его был подавлен бурей, -- веревка вся смокла. Нож дай, Алеша, ножик!

 -- Так режь же, скорее режь ее!

 В эту минуту раздался глухой удар. "Провиденца", дотоле кренившаяся на правый бок, выпрямилась как стальная пружина и перестала перепрыгивать с волны на волну. Рея вместе с парусом рухнула в лодку -- и послышался крик, отчаянный крик, словно умирающего человека: Ай!

 -- Что это? Кто крикнул? -- спросил Нтони, работая и ножом и руками, чтобы порезать веревки паруса, который, упав, прикрыл плашмя всю лодку.

 Новый порыв ветра колыхнул парус, приподнял его и, свистя, унес в море. Тогда братьям представилась возможность выбросить за борт и рею, выпутав ее из веревок. Барка приподнялась, но дедушка Нтони не приподнялся: он не отвечал на призывы внука. Когда море и ветер вместе ревут, как, дикие звери, нет ничего ужаснее для человека не получать отклика от другого человека.

 -- Дедушка, а дедушка! -- взывал Алеша.

 Ему никто не отвечал. У обоих братьев волосы встали дыбом. Ночь была до того черна, что с одного конца "Провиденцы" ничего на другом конце нельзя было рассмотреть. Алеша от ужаса не мог даже плакать. Дед лежал в глубине лодки с пробитой реей головой. Нтони ощупью отыскал его, и ему казалось, что дедушка умер; он не дышал и не шевелился. Руль вертелся по воде стихии, и барка колыхалась без кормчего.

 -- О, святые угодники Божии, Франческо и Павел! О, Мать Пресвятая Богородица! -- восклицали оба парня, не зная что им делать.

 И Сан-Франческо услышал их молитвы и осевил "Провиденцу" плащом своим в ту самую минуту, когда она, казалось, должна была разлететься в щепки, наскочив на подводный камень, называемый "Голубем" и находившийся около берега, прямо против таможенной будки.

 Лодка как птица перемахнула через камень и пала на берег, уткнувшись носом вниз.

 -- Смелей, смелей! -- кричали таможенные солдаты, бегавшие по берегу с веревками и фонарями.

 -- Мы тут, поможем, не бойтесь! -- ободряли они. Одна из кинутых ими веревок упала поперек "Провиденцы", дрожавшей как лист. Веревка не хуже доброго хлыста ударила по лицу молодого Нтони, но этот удар показался ему слаще всякой ласки.

 -- Ко мне, ко мне! -- призывал он, стараясь ухватиться за скользкую веревку.

 Алеша тоже что есть мочи уцепился за веревку, и им удалось, наконец, крепко обмотать ее за выступ кормы около руля. Таможенные вытащили их на берег [В No 40 "Недели" напечатана статья о значении настоящего романа, под заглавием; "Простонародный роман в Италии"].