До Пасхи было недалеко. Холмы покрылись густой зеленью, а индейские смоковницы желтыми цветами. Цветы на окнах успели уже вырасти и распуститься, и белые бабочки стали доверчиво прилетать к ним. Даже печальный можжевельник на унылой пустоши украсился мелким бледным цветом. Воробьи на черепичных крышах щебетали и резвились с утра вплоть до заката солнца.

 Даже дом Малаволья принял праздничный вид. Дворик был чисто-начисто выметен; сети красиво развешаны по стенам; огород зеленел капустой и салатом; горница, со своими распахнутыми на дворик дверями, полная солнечного света, тоже, казалось, была рада празднику. Старики с самого полудня выходили отдыхать на крылечко своих домов, а девушки звонко пели, стирая белье в бассейне. По ночам опять стали, громыхая, проезжать через село телеги, а по вечерам вдоль всей улицы шел веселый, бойкий говор.

 -- Мэну-то непременно будут замуж отдавать, -- поговаривали в селе. -- Мать ей уж все приданое припасла.

 Много времени утекло, а время уносит с собой и худое, и хорошее. Теперь Маруся, не покладая рук, то кроила, то шила; Мэна ей помогала, даже не спрашивая, зачем она столько белья и всякой одёжи нашивает.

 Однажды вечером к ним пришел дядя Луковка со своим сыном Брази, со всей семьей и родней.

 -- А, кум Луковка вздумал нас посетить! Вот прекрасно! -- воскликнул, встречая гостей, дедушка Нтони, как будто бы никто и не ожидал этого посещения, тогда как в кухне было наготовлено и вина, и каленых орехов вволю, а все семейные были одеты по праздничному.

 Мэна в своей новой кофточке, с грациозно повязанным черным платком на голове, в самом деле, походила на св. Агафию, так что влюбчивый Брази глаз с нее свести не мог. Он уселся на скамейку и время от времени от удовольствия потирал руки, впиваясь взором в свою невесту.

 -- Спасибо, что зашел, благодарил кума старик Нтони, и сынка привел. Большой он нынче какой стал.

 -- Известно, ребята растут нас за плечи ближе к яме подталкивают, чтоб им больше простору было, -- отвечал, Фортунато.

 -- Винца стаканчик выпейте; хорошее винцо! -- подчивала Длинная; -- а вот орешки, моя дочка колола. Жаль, я не знала, что гости дорогие будут, а то приготовилась бы...

 -- Тут нам поблизости случилось быть, -- лукавил кум Луковка, -- вот, думаем, зайдем-ка, навестим куму Марусю.

 Брази набил себе карманы коленными орехами и пододвинулся ближе к молодой девушке. Ребятишки стали было к нему приставать; Нунциата с младшей сестренкой на руках едва их угомонила. Нунциата говорила шепотом, как в церкви.

 Старики между тем уселись в огороде под деревцом, толковали о своих делах и расхваливали девушку. "Такая она хорошая, да такая работящая: дом этот как стеклышко в порядке держит".

 -- Тоже и твоя внучка выросла, -- завел речь дядя Фортунато Луковка; -- время бы ее и замуж выдавать.

 -- Коли Бог пошлет доброго жениха, мы не прочь, -- отвечал дедушка Нтони.

 -- Это все в Божьей воле, -- подтвердила Маруся.

 -- Доброму коню седло найдется, -- возразил дядя Фортунато; -- такой девушке, как твоя внучка, жениха не долго сыскать.

 Мэна, по обычаю, сидела рядом с молодым парнем, но она глаз не подымала и все глядела себе на передник. Брази на возвратном пути домой жаловался отцу, что она ему даже не поднесла и подноса с орехами.

 -- Чего тебе еще надо! -- прикрикнул на сына Луковка; -- все время они у тебя на зубах хрустели, эти орехи. Как мул у яслей жевал. Погляди-ка: видишь, штаны себе вином залил. Рохля! Новое платье испортил.

 Дедушка Нтони остался в очень хорошем расположении духа, потирал себе руки и говорил невестке:

 -- Мне даже, право, не верится, что мы опять к берегу пристали. Благодарение Богу! Мэну устроим так, что желать лучше нельзя; все наши дела в порядок приведем. Правду говорить, не все слезы, дождемся и веселья.

 Как-то вскоре, в субботу вечером, Нунциата забежала к Малаволье бобов на похлебку своим ребятишкам попросить, и заметила:

 -- А Алфей-то завтра из села уезжает. Все свое добро укладывает.

 Мэна побледнела и даже перестала ткать. В доме Алфея был свет, и видно было, что все в нем переворошено. Немного позднее и он сам постучался к Малаволье. На нем тоже лица не было. Он остановился у дверей, то развязывая, то завязывая узлы на кнуте, который держал в руках.

 -- Я пришел проститься с вами, кума Маруся, с дедушкой Нтони, с парнями и с вами тоже, Мэна, -- сказал он наконец. Сантуцце я стал больше не нужен: она наняла Филиппа вино перевозить. Мне здесь работы нет, так я в Бикоку иду. Там для моего осла дело найдется.

 Мэна ничего не отвечала; мать ее заметила:

 -- Ты бы подождал у нас дедушку Нтони; он тоже с тобой проститься хочет, я знаю.

 Алфей присел на край скамьи, не выпуская из рук кнута и стараясь не глядеть в ту сторону, где была Мэна.

 -- А когда вернуться думаешь? -- спросила Длинная.

 -- А кто его знает, когда вернусь! Куда меня осел поведет, туда я и пойду. Покуда будет работа, я там останусь. А коли-бы здесь можно было хлеб заработать, так я бы радешенек был вернуться.

 -- Ты там, смотри, здоровье свое береги, Алфей, -- советовала Маруся. -- Говорят, там люди от лихорадки мрут как мухи.

 Алфей пожал плечами.

 -- Что же делать! Я бы и не рад идти туда, да коли нельзя. А ты мне, что на прощанье скажешь, Мэна? -- вдруг проговорил он.

 Девушка раза два-три пошевелила губами, но ничего не могла выговорить.

 -- Да ведь и ты тоже скоро из села уйдешь, -- опять заговорил Алфей: -- замуж тебя выдают. Мир-то Божий, как постоялый двор: кто придет, а кто уйдет. Все места меняют; время пройдет, и места-то иного не узнаешь.

 Алфей старался казаться веселым, потирал руки, смеялся, но сердце его не смеялось.

 -- Девушки, -- заметила Длинная, -- не по своей воле, а по божескому велению живут. Нынче живут весело, без заботы, а там, смотришь, станут знаться и с бедой, и с тоской.

 Когда вернулся домой дедушка Нтони с парнями, Алфей попрощался с ними, но все не мог решиться уйти. Он долго еще стоял на пороге и, положив под мышку свой кнут, пожимал по нескольку раз то ту, то другую протянутую ему руку. Наконец, как установлено обычаем для тех, кто удаляется от своих друзей надолго и не знает когда возвратится, Алфей обратился ко всем Малаволья с прощальными словами.

 -- Простите вы меня грешного, -- сказал он, -- коли чем вас обидел.

 Одна только Мэна не подошла пожать его руки; она стояла в углу около своего тканья. Но так девушкам и следует поступать, это всем известно.

 Был чудесный весенний вечер. Луна освещала и дворик, и улицу, и соседок, стоявших около своих крылечек, и девушек, которые, обнявшись и распевая песни, прогуливались взад и вперед по улице. Мэна тоже вышла на улицу, обнявшись с Нунциатой.

 -- Не будет больше огня гореть по вечерам в доме Алфея, -- заметила Нунциата. -- И дом будет на запоре.

 Алфей уже почти совсем нагрузил свою телегу, и теперь, покуда доваривалась его бобовая похлебка, наполнял соломой большой мешок.

 -- Завтра до свету уедешь? -- спросила Нунциата, проходя мимо его дворика.

 -- Да, потому что ехать далеко. Этой бедной скотинке надо будет днем дать отдохнуть.

 Мэна молчала. Прислонясь к воротам, она глядела на грузный воз, на пустеющий дом, на полуразобранную кровать и на горшок, в котором в последний раз варилась похлебка на знакомом очаге.

 -- А, и ты тут, Мэна! -- воскликнул, заметив ее, Алфей. Он оставил свою работу и приблизился к девушке.

 Она кивнула ему головой. Нунциата между тем побежала снять с похлебки накипь, сбегавшую на огонь по стенкам горшка.

 -- Я очень рад, что могу еще раз с тобой попрощаться, -- произнес Алфей.

 -- Я и пришла, чтобы проститься с тобою, -- отвечала девушка, а у самой в горле стояли слезы. -- Зачем это ты в Бикоку едешь? Там лихорадка, малярия.

 Алфей рассмеялся, но смех его звучал неестественно.

 -- Вот прекрасно! -- воскликнул он. -- Зачем я туда еду? А ты вот зачем за Брази Луковку замуж выходишь? Не так живи, как хочется, Мэна. Знаешь, чтобы я сделал, кабы по-своему мог делать?

 Она пристально взглянула на него.

 -- Я бы здесь остался. Здесь меня и стены-то все знают; я в самую глубокую ночь мог бы ездить на своем осле, где и как мне угодно, не ошибся бы. Я бы остался и на тебе бы женился, Мэна... Потому что уж давненько мое сердце к тебе лежит. И унесу я тебя с собою в этом сердце и в Бикоку, и дальше, куда-бы Бог меня ни закинул. Только ведь об этом теперь нечего пустые разговоры заводить. Не так живи, как хочется. Вон осел мой: и он идет, куда я его гоню. Будто ему тоже хочется.

 -- Ну, прощай, Алфей, -- тихо проговорила Мэна. -- И у меня на сердце не спокойно. Не весело мне будет на твои закрытые окна глядеть. Да нечего делать; так видно Богу угодно. Ну, прощай; мне идти пора.

 Бедняжка тихо, неслышно утирала слезы рукой, возвращаясь с Нунциатой в свой садик, и долго плакала под густым деревом, облитым серебряным светом луны.