Они пошли разыскивать кума Макку, и пока Кола толковал с тем, Иели остался на улице среди толпы, стоявшей у двери в лавочку и смотревшей на бал. В комнате была масса танцующего и забавляющееся народа; все раскраснелись, вспотели и так немилосердно стучали башмаками по каменному полу, что неслышно было даже и контрабаса. Едва кончался один танец, стоивший гран [мелкая монета в два сантима], танцоры поднимали палец в знак, что хотят другой; контрабас ставил для счета углем крест на стене и начинал сызнова. Счастливцы! тратят деньги не считая, -- думал Иели; -- значит, у них денег полный карман и им не о чем думать, как мне теперь без хозяина! Да ведь как трудятся плясать, точно им платят поденно!

 Кола вернулся, говоря, что куму Макке никого не нужно. Иели пошел прочь, очень смущенный.

 Мара жила около С.-Антонио, где дома взбираются на гору из долины, сплошь покрытой фиговыми деревьями и с мельничными колесами внизу. У Иели не хватило духа идти туда теперь, когда его не хотели взять даже в свинопасы. Он бесцельно блуждал в толпе, получая отовсюду толчки. Ему казалось, что в этой толпе он был более одинок, чем с табуном в ландах Пассанителло; ему захотелось даже плакать. Наконец, он наткнулся на отца Мары, который потащил его к себе. Мара, разряженная, с огромными серьгами, стояла у дверей, скрестивши руки в кольцах и ожидая сумерек, чтобы идти смотреть фейерверк. Иели не хотел войти, так как был плохо одет, но Агриппино толкнул его, говоря, что не впервые они видятся и что всем известно, зачем он пришел на ярмарку. Тетка Лия налила ему добрый стакан вина и позвала его идти вместе на иллюминацию.

 На площади Иели разинул рот от изумления. Вся площадь казалась залитою светом от огромного количества огней и бураков, которые добрые люди зажигали на глазах святого, наслаждавшегося под своим серебряным балдахином всеми этими потехами. Среди огней двигались взад и вперед благочестивые люди, какая-то женщина с растрепанными волосами, священник, без шляпы, весь поглощенный своими бураками.

 -- Вон сынок фермера Нери, что держит Солонию; он издержал на огни больше десяти лир, -- говорила Лия, указывая на молодчика, шедшего по площади с двумя бураками в руках, точно с двумя канделябрами; женщины пожирали его глазами и кричали ему -- Да здравствует Иван Креститель!

 -- Его отец богач, -- прибавил ее муж, -- у него больше двадцати голов скота.

 Мара добавила, что он нес в процессии главную хоругвь и держал ее так прямо как шест -- так он был силен и красив!

 Молодчик точно слышал их речи; он зажигал свои бураки для Мары, остановившись прямо перед нею. Потом, когда огни сгорели, повел их на бал, и в космораму, где показывали старый и новый Свет, платя за всех, даже за Иели, который плелся в хвосте, точно собака, потерявшая хозяина. Он видел, как молодчик скакал точно жеребенок, а Мара танцевала с грациею, как голубка, тогда как тетка Лия плакала от умиления, а муж ее одобрительно кивал головою.

 Наконец, когда все устали, они снова пошли гулять, увлекаемые толпою точно рекою; смотрели раскрашенные картины, где рубили голову Крестителю и святой падал вниз под топором палача, так что заставил бы расплакаться самих турок. По близости играли музыканты под большим освещенным деревянным навесом, а на площади стояла такая толпа, что подобной никогда и не помнили.

 Мара шла, как барышня, под руку с молодым Нери. Она шепталась с ним и смеялась, видимо очень веселясь. Иели не в силах был стоять от усталости и заснул, сидя на тротуаре, пока его не разбудили первые петарды фейерверка. Мара все держалась под руку с молодым Нери и от цветных огней казалась то белою, то красною. Когда спускали последние ракеты, молодчик обернулся к ней с зеленым лицом и поцеловал ее.

 Иели ничего не промолвил, но праздник был ему отравлен. Он принялся снова размышлять о своем положении, которое совсем было выскочило у него из головы. Вокруг него веселилась, расходившаяся толпа, и Мара тоже скакала и пела с подругами, идя домой по каменистой уличке.

 -- Доброй ночи, доброй ночи! -- говорили кумушки рассеиваясь мало-помалу, и в звуке голоса Мары, отвечавшей на приветствие, было столько довольства, что, казалось, она пела, а молодой Нери, по-видимому, совсем даже не хотел ее оставить. О Иели никто не думал, только отец Мары вспомнил о нем и спросил:

 -- Куда ты пойдешь теперь?

 -- Не знаю, -- отвечал тот.

 -- Приходя завтра, я постараюсь тебя устроить. Теперь же вернись на площадь; какую-нибудь скамейку отыщешь там, а к открытому воздуху ты ведь привычен.

 Иели, действительно, был привычен, но его огорчало, что Мара ничего ему не говорила и оставила его у двери, точно попрошайку. На другой день, придя к ним и оставшись наедине с девушкою, он сказал ей:

 -- Вот как вы забываете друзей, Мара!

 -- Это ты, Иели? -- ответила она. -- Нет, я не забываю, только я была так уставши вчера после огней.

 -- Ну и что же? Вы его очень любите, сына старого Нери? -- спросил он, вертя палку в руках.

 -- Что за вздор вы говорите! -- сердито ответила Мара. -- Моя мать в той комнате и может услышать.

 Отцу Мары удалось поместить Иели пастухом овечьего стада в Салонин, где арендатором был именно Нери, но так как Иели мало знал новое дело, то ему пришлось согласиться на сильно убавленное жалованье.

 Теперь он смотрел за овцами, научился делать сыры, рикотту [род мягкого творога] и разные молочные продукты. В вечерних беседах с другими пастухами и крестьянами, сходившимися на ферму, когда женщины чистили бобы для похлебки, если разговор касался молодого Нери, собиравшегося жениться на Маре, Иели молчал и даже не открывал рта. Однажды товарищ пошутил над ним, говоря, что Мара больше не хочет его знать, хотя все прежде и считали их за мужа с женою. Иели, потихоньку размешивая варившееся молоко, отвечал:

 -- Да ведь Мара, выросши, сделалась такою красавицею, точно барыня.

 Терпеливый и внимательный, он скоро изучил до тонкости новое дело и так как был привычен обращаться с животными и любил их, то его овцы держались чудесно. Нери только радовался, приезжая на ферму, и к новому году выпросил у хозяина прибавки жалованья Иели: последний теперь получал почти столько же, сколько раньше при лошадях. Деньги платились, однако, не даром: Иели не считал расстояний, чтобы вести стадо на лучшие пастбища, таскал на себе ягнят или больших овец. В ночь на св. Лючию, когда снега выпало на четыре пальмы [три фута], от овец остались бы видно только уши, если бы не Иели; он вставал ночью три или четыре раза, загоняя овец в хлев, где они могли отряхнуться и не погибли, как соседние стада. Так, по крайней мере говорил отец Мары, придя взглянуть на поле с бобами, имевшееся у него в Салонии. Он говорил тоже, что ничего не было верного в том, будто Мара собирается выходить за молодого Нери: у Мары совсем другое в голове.

 -- А ведь толковали, что они поженятся на Рождестве, -- заметил Иели.

 -- Не правда, и не собирались! Это все болтают завистливые люди, сующие нос в чужие дела, -- ответил Агриппино.

 Один из рабочих, знавший все подробности, -- он их слыхал на площади в местечке, куда ходил по праздникам, -- рассказал после ухода отца Мары все, как было: свадьбы не будет; молодчик узнал, что Мара завела шашни с дон Альфонсом, барчуком, знавшим ее еще с детства; старик Нери объявил, что его парень желает жить по божески, как его отец, и не хочет иметь в доме других рогов, кроме бычачьих. Иели промолчал, но на целый день потерял аппетит.

 Гоняя стадо, он вспоминал Мару, когда та была девочкой, разные подробности их прогулок, вспоминал барчука, являвшегося из соседней виллы, и думал об этом целыми часами, сидя на краю рва, обнявши колени. Перед ним носились высокие ореховые деревья Тебиди, густые леса долин, зеленые склоны холмов, серые оливы, видневшиеся в долине, точно пятна тумана, красные крыши построек хутора, колокольня, подымавшаяся из-за апельсинных деревьев. Здесь же поля, расстилавшиеся перед ним, были сожжены, пустынны, молчаливо сливались в мглистой дали.

 Весною, когда поспели бобы, в Салонию пришла их собирать Мара с родителями, с мальчуганом и с ослом; два или три дня, которые продолжался сбор, все приходили на хутор. Иели видел девушку утром и вечером; они садились рядышком на стенке ограды и беседовали, пока подручный считал овец.

 -- Мне кажется, что я снова в Тебиди, -- говорила Мара, -- когда мы с тобою были маленькими и сиживали на мостике.

 Иели тоже помнил всякую мелочь того времени, но не говорил ничего, потому что был толковый парень и не тратил слов.

 Сбор кончился. Накануне отъезда Мара пришла прощаться с ним. Он готовил рикотту и внимательно собирал сыворотку ложкою.

 -- Ну, теперь прощай, -- молвила она; -- завтра возвращаемся в Виццини.

 -- Каков сбор?

 -- Плох! "Волчица" поела все в нынешнем году.

 -- Зависит от дождя: его было мало! -- заметил Иели. -- Нам приходилось резать ягнят, потому что нечем было их кормить; во всей Салонии было на три пальца травы.

 -- Тебе-то это все равно. Жалованье ты получаешь и в хороший, и в плохой год!

 -- Это правда, -- отвечал он; -- но мне жаль отдавать мяснику бедных животных.

 -- Помнить, как ты пришел на праздник Купалы и остался без места?

 -- Помню.

 -- Мой отец поместил тебя сюда, к Нери.

 -- А отчего ты не вышла замуж за его сына?

 -- Потому что на то не было Божьей воли. Отцу не повезло, -- Продолжала она, помолчав. -- Когда мы поселились в Маринео, все пошло плохо: бобы, поле, тот клочок виноградника, что у нас наверху. Потом брату надо было идти в солдаты; околел мул, который стоил сорок унций.

 -- Знаю, -- заметил Иели, -- гнедой мул!

 -- Теперь, когда мы столько потеряли, кто же меня возьмет за себя?

 Мара щипала ветку оливы, опустивши голову и глаза, и слегка касалась локтем, не замечая, локтя Иели. Он внимательно смотрел на котел и ничего не говорил. Она продолжала:

 -- Ты помнишь, в Тебиди говорили, что мы будем мужем и женою?

 -- Да, -- отвечал Иели, кладя ложку на край котла. -- Но я -- бедный пастух и не могу думать о дочери фермера, как ты.

 Мара помолчала и потом сказала:

 -- Если ты меня хочешь, я с моей стороны охотно выйду за тебя.

 -- Взаправду?

 -- Да, взаправду.

 -- А отец твой что скажет?

 -- Скажет, что свое дело ты знаешь, и что ты не из тех, что тратят деньги; ты из одного сольди делаешь два и экономен. Разбогатеешь и будешь иметь своих овец.

 -- Если так, -- закончил Иели, -- то я охотно беру тебя.

 -- Ну, вот, -- сказала Мара, так как во время их беседы стемнело, и овцы мало-помалу успокаивались, -- если хочешь я тебя поцелую; теперь мы будем мужем и женою.

 Иели наивно получил этот поцелуй и, но зная, что сказать, прибавил:

 -- Я всегда любил тебя, даже и тогда, когда ты хотела бросить меня для молодого Нери. -- Сказать о другом у него не хватало духа.

 -- Видишь? Стало быть, мы были назначены один для другого, -- ответила Мара.

 Отец ее действительно согласился, и тетка Лия тотчас же сделала зятю новую куртку и пару бархатных штанов. Мара была свежа как роза и в своей белой мантильке казалась пасхальным барашком. От янтарного ожерелья еще более выдавалась белизна ее шеи, так что когда Иели шел с нею рядом в новой одежде, то держался, точно аршин проглотил, а соседи и все, кто знал историю дона Альфонса, прямо смеялись над ним. Когда Мара произнесла -- "да, сударь" и священник с благословением отдал ее ему в жены и Иели привел ее к себе, ему казалось, что он получил золотую ризу Мадонны и все земли, которые когда-либо видел.

 -- Теперь, когда мы женаты, -- сказал он, вернувшись домой и, чувствуя себя перед ней совсем, совсем маленьким, -- скажу тебе, что просто не верится, чтобы ты захотела выйти за меня... тогда как могла взять стольких других лучших меня... ты, такая красивая и грациозная!..

 Бедняга не умел сказать ничего лучшего. Он был вне себя, любуясь, как Мара хозяйничала, двигалась, прибирала и убирала в доме. Ему трудно было оторваться от двери, уходить в Салонию, когда наступал понедельник; он всячески медлил, навьючивая на осла мешки, плащ и попону. -- Ты бы пошла со мною в Салонию! -- говорил он жене, стоявшей у порога и смотревшей на него. Но она смеялась и отвечала, что не рождена стеречь стадо и нечего ей делать в Салонии.

 Мара была, действительно, рождена не для пастушьих забот. Январская трамонтана [северный ветер], от которой руки стынут на посохе и, кажется, что ломаются ногти, была не для нее; не привыкла она и к дождю, до костей пробивающему тело, к удушливой дорожной пыли, поднимаемой овцами под палящим солнцем, к жесткому ложу, к заплеснувшему хлебу, к длинным молчаливым и уединенным дням, когда в сожженных полях только изредка увидишь крестьянина, черного от солнца, гонящего осла по белой бесконечной дороге. Иели знал, что Маре, по крайней мере, хорошо под теплым одеялом, что она прядет перед огнем в кружке соседок или наслаждается солнцем на балконе тогда, когда он, истомленный и голодный или мокрый от дождя, возвращался с пастбища в холодную избушку, где ветер, наметавший снег, тушил огонь на очаге. Всякий месяц Мара ходила к хозяину за жалованьем; у нее не было недостатка ни в птичнике, ни в масле, ни в вине. Дважды в месяц Иели навещал ее; она поджидала его на балконе с веретеном в руках. Он ставил осла в стойло, снимал с него ношу, насыпал в ясли ячменя и относил в сараи дрова или то, что привез на кухню; Мара же помогала ему повесить плащ, снять перед огнем овчинные штаны, наливала вина, готовила суп, накрывала на стол, заботясь обо всем быстро и спокойно, как ловкая хозяйка, и в то же время рассказывала обо всем, что случилось в его отсутствие, -- о наседке, посаженной на яйца, о пряже, о теленке, не забывая ни одной из мельчайших подробностей своей жизни. Иели, когда приходил домой, чувствовал себя лучше самого папы.