Раз как-то под великомученицу Варвару он вернулся в необычный час, когда на улице уже были погашены огни и часы в местечке пробили полночь. Лошадь, оставленная хозяином на пастбище, внезапно заболела, и надо было найти поскорее ветеринара. Нелегко было привести ее: дождь лил как из ведра и ноги до половины вязли в грязи. Ему долго пришлось стучаться и звать Мару, ждать чуть не полчаса под ливнем. Наконец, жена отперла дверь и начала, бранить его, точно ей пришлось брести в такое время под дождем.

 -- Что с тобою? -- спросил он.

 -- Еще бы! Ты меня напугал! Разве это время для порядочных людей? Завтра я, пожалуй, слягу в постель.

 -- Иди ложись; я сам разведу огонь.

 -- Нет, я пойду принести дров.

 -- Схожу я сам.

 -- Да нет же, говорю тебе.

 Когда она вернулась с вязанкою дров, Иели заметил ей:

 -- Зачем ты открыла калитку во дворе? Разве не было топлива на кухне?

 -- Не было; я ходила за ним в сарай.

 Она совсем холодно подставила ему щеку для поцелуя, повернувши лицо в сторону.

 -- Жена оставляет его мокнуть на улице, -- говорили соседи, -- когда в доме у него сидит перепел.

 Но Иели ничего не понимал как баран, да и другие не заботились раскрыть ему глаза, если ему самому лично было все равно, и он взял жену, после того, как молодой Нери бросил ее, узнавши историю с доном Альфонсом. Иели же жил спокойный в этой мерзости, толстея, как свинья, "потому что рога хотя и худы, но приносят достаток в дом".

 Раз, впрочем, подпасок сказал ему в лицо, когда они поругались за нехватавший круг сыра: "После того, как дон Альфонс забрал вашу жену, вы воображаете себя его свояком; вишь как возгордился со своими-то рогами на башке, точно царь в короне"!

 Другие, бывшие тут, ждали крови после этих слов, но Иели остался спокойным, словно не слыхал ничего, или они не касались его; ему, должно быть, в самом деле, следовало носить рога.

 Подходила пасха, и приказчик послал всех рабочих хутора исповедоваться в надежде, что ради страха Божьего они перестанут воровать. Пошел и Иели; выйдя из церкви, он отыскал мальчишку, сказавшего ему те слова, и обнял его.

 -- Духовник велел мне простить тебя за болтовню, и я не сержусь на тебя; если ты не будешь больше потихоньку резать себе сыр, я не стану думать о том, что ты мне сказал тогда в сердцах.

 С тех пор его прозвали "золоторогим", прозвище, оставшееся за ним и за его семьею даже и тогда, как он выкупал свои рога в крови.

 Мара тоже была на исповеди и вернулась из церкви, закутавшись в мантилью, с опущенными глазами, -- святая Магдалина, да и только! Иели, молча поджидавший ее на балконе, увидевши такое благочестие, осматривал ее с головы до ног, точно встретившись с нею впервые или точно ему подменили его Мару. Он почти не отваживался поднять на нее глаз, тогда как она, спокойная и ровная по-обычному, встряхивала скатерть и ставила на стол тарелки. Помолчавши, однако, он спросил ее:

 -- Правда, что ты сошлась с доном Альфонсом?

 Мара уставила на него свои черные глаза и перекрестилась. -- Зачем вы хотите заставить меня грешить в такой день! -- воскликнула она.

 -- Я не поверил; с доном Альфонсом мы росли вместе, мальчиками; дня не проходило, чтобы он не приходил в Тебиди, живя по соседству. И потом он богат, денег у него сколько угодно; если бы ему надо было женщин, он мог бы жениться: ему хватило бы и платья, и еды.

 Мара все больше и больше сердилась и начала так бранить мужа, что он не решался поднять носа с тарелки. Чтобы не очень-то, однако, расстраиваться, Мара переменила разговор. Она спросила его -- думает ли он полоть лен, который они посеяли в поле с бобами?

 -- Да, -- ответил Иели, -- лен там растет хорошо.

 -- Тогда, -- заметила Мара, -- зимою я тебе сделаю две новых рубашки, и тебе будет тепло.

 Словом, Иели не понимал, что значит быть бараном, не знал ревности. Новые понятия с трудом входили в его голову. А то, что он теперь слышал, в самом деле, было таково, что нужно было дьявольское усилие, чтобы сообразить что-нибудь, особенно когда здесь вертелась Мара, такая красивая, белая, чистая. Она сама ведь захотела его; в тот день, когда ему сказали, что она выходит за другого, он не мог. И, когда ему случалось думать о доне Альфонсе, приносившем ему, бывало, белого хлеба и разных сладостей, ему казалось, что тот стоит перед ним, как бывало, в своих новых платьицах, кудрявый, с лицом гладким, точно девочка; в таком виде он остался у него в сердце, с тех пор, как они не видались больше. Но когда после стольких лет, на свое несчастье, Иели снова увидел дона Альфонса, он почувствовал, что внутри его что-то зажглось. Дон Альфонс вырос и не был похож на прежнего. У него росла хорошенькая бородка, кудрявая, как и его волоса; на нем была бархатная жакетка, а на животе висела золотая цепочка. Он узнал Иели и дружески хлопнул его по плечу, здороваясь с ним, приехавший с хозяином фермы и кружком приятелей погулять на стрижке овец. Явилась неожиданно и Мара, утверждая, под предлогом беременности, что хотела свежей рикотты.

 День был прекрасный, теплый; поля желтели, изгороди цвели, виноград наливался; овцы скакали и прыгали от удовольствия, чувствуя себя облегченными от тяжести своей шерсти. На кухне женщины развели большой огонь для приготовления всей той еды, что хозяин привез с собою. Господа в ожидании обеда расселись в тени под деревьями и заставили играть волынки и бубны, танцуя с женщинами хутора, точно те были ровня им. Иели стриг овец и вместе с тем, не отдавая себе отчета, чувствовал внутри себя какой-то гвоздь или занозу, точно ножницы потихоньку, как яд, работали в нем. Хозяин приказал зарезать трех барашков, кур и индейку, словом, устроил широкий пир, не заботясь об издержках, чтобы не ударить лицом в грязь перед приятелями. Барашки и птицы кричали под ножом, а Иели чувствовал, что у него дрожали колени; временами ему казалось, что шерсть, которую он стриг, и трава, в которой прыгали овцы, окрашивались кровью.

 -- Не ходи! -- сказал он Маре, когда дон Альфонс позвал ее танцевать с другими. -- Не ходи, Мара!

 -- Отчего?

 -- Я не хочу, чтобы ты была там. Не хочу.

 -- Слышишь? Меня кличат.

 Он что-то бормотал, наклонившись над овцою. Мара пожала плечами и все-таки ушла к гостям. Она веселилась, розовая с глазами, блестевшими как звезды; зубы сверкали у нее при улыбке и золото, что было на ней, тоже сверкало и звенело при каждом ее движении; она казалась совсем Мадонною. Иели поднялся, держа в руке длинные ножницы, бледный, как его отец, умиравший от лихорадки. Дон Альфонсо со своею красивою кудрявою бородкою, в бархатной жакетке и с золотою цепочкою, подошел к Маре. Едва только он дотронулся до ее руки, Иели бросился на него и в одно мгновение перерезал ему горло, как барашку.

 Когда его вели к судье, связанного, уничтоженного, даже и не пробовавшего сопротивляться, он только молвил:

 -- Как? Я не должен был убить его? Да ведь он взял у меня Мару!..

-------------------------------------------------------

 Источник текста: Иванов М.М. Очерки современной итальянской литературы. -- Санкт-Петербург: А. С. Суворин, 1902. -- 343 с.; 21 см. С. С. 254--283.