В дни, когда лихорадка проходила на несколько часов, Мену вставал, весь разбитый, с головою, повязанною платком, и греясь, на солнышке, усаживался у дверей, поджидая Иели. Иели бросал у входа вязанку, ставил на стол яйца и вино; отец же говорил ему: поставь вариться "эйкалиптус" на ночь, или: не забудь, когда меня не будет, что золотые украшения матери держит спрятанными тетка Агата. -- Иели кивал утвердительно головою.

 -- Пользы не будет, -- повторял всякий раз Агриппино, приходя навещать Мену; -- у него теперь вся кровь испорчена. -- Мену с лицом белым, как платок, слушал его хладнокровно, не моргая.

 Он уже не вставал более. Иели принимался плакать, когда его сил не хватало, чтобы помочь отцу перевернуться. Постепенно Мену перестал даже говорить. Последние слова, сказанные им сыну, были:

 -- Когда я помру, сходи к хозяину в Раголети; он отдаст тебе три унции и двенадцать мер пшеницы, которые мне следуют с мая.

 -- Нет, -- отвечал Иели, -- всего только 2 унции пятнадцать карлинов, потому что вы ушли оттуда уже больше месяца; с хозяином надо вести счет аккуратно.

 -- Да, верно! -- подтвердил кум Мену, закрывая глаза.

 Теперь я совсем один на свете, точно заблудившийся жеребенок, которого могут съесть волки! -- думал Иели, когда снесли его отца на кладбище Ликодии.

 Мара тоже приходила посмотреть мертвеца с тем жгучим любопытством, которое возбуждают все страшные вещи.

 -- Видишь, как я остался? -- сказал ей Иели. Она отступила подальше, опасаясь, чтобы он не заставил ее взойти в дом, где лежал мертвец.

 Иели сходил за жалованьем отца и потом ушел с табуном в Пассанителло, где трава была уже густая и пастбище изобильное; табун долго там оставался. Постепенно Иели подрос. Вероятно, и Мара тоже выросла, -- часто думал он, играя на своей дудочке. Наконец, он вернулся в Тебиди с табуном. Как раз в это время хозяин разошелся с фермером Агриппино, и семья Мары уезжала. Иели нашел девушку, подросшую и похорошевшую, у ворот двора; она присматривала за вещами, которые укладывали на телегу. Пустой дом казался более обычного мрачным и закопченным. Стол, постели, ларь, изображения Пресвятой Девы и Иоанна Крестителя, даже гвозди, где вешали тыквы с семенами, оставившие знаки на стенах, на которых они были столько лет, -- все было взято. -- Мы уезжаем, -- сказала ему Мара, -- уезжаем в Маринео, где еще есть такой большой дом на равнине.

 Иели принялся помогать фермеру и тетке Лие нагружать телегу; когда больше нечего было носить из комнаты, он пошел посидеть с Марою у водопоя.

 -- Даже и дома, -- заметил он, когда увидел поставленной последнюю корзину на телегу, -- даже и дома кажутся иными, когда из них что возьмешь.

 -- В Маринео, -- говорила Мара, -- мама толкует, у нас будет комната лучше, большая как амбар.

 -- Когда тебя здесь не будет, не стану больше ходить сюда; мне почудится зима, увидевши запертою эту дверь.

 -- А у нас в Маринео, напротив, будут соседи: рыжая Пудда и дочь арендатора. Там будет весело; на жатву собирается более восьмидесяти жнецов, с волынкою, и мы будем танцевать на току.

 Фермер с женою двинулись с телегою, Мара весело шла за ними, неся корзину с голубями. Иели провожал их до мостика и, когда Маре нужно было свернуть в долину, позвал ее: -- Мара, Мара!

 -- Что тебе? -- откликнулась она.

 Он сам не знал, чего хотел.

 -- А ты, что будешь теперь делать здесь один? -- крикнула она тогда.

 -- Останусь с табуном.

 Мара исчезла, а он стоял неподвижно, до тех пор, пока еще слышался стук телеги, подпрыгивавшей по камням. Солнце касалось высоких скал Крестового холма, серые верхушки олив тонули в сумерках; в обширной равнине, среди распространявшейся тишины ничего не было слышно, кроме дальних звонков табуна.

 Мара среди новых людей в Маринео и работ на сборе винограда забыла о нем. Но Иели все думал о девушке, да другого ему и нечего было делать в длинные дни, когда приходилось смотреть в хвост своих животных. Теперь у него не было повода спускаться в долину за мостиком и на хуторе его больше не видели. Таким образом, он долго не знал, что Мара заневестилась; под мостом утекло немало воды. Он увидел ее снова только на. Ивана Купалу, когда привел на ярмарку продажных лошадей -- на праздник, обратившийся ему в отраву и заставивший его потерять место, вследствие несчастия, случившегося с одним из хозяйских жеребцов.

 Приказчик ждал лошадей с самого утра ярмарки, прохаживаясь в вычищенных сапогах около лошадей и мулов, поставленных по сторонам дороги. Ярмарка уже кончилась, а Иели еще и не показывался из-за поворота дороги. На обожженных, горячим солнцем склонах Кальварии и Ветряной мельницы оставалось еще несколько неподвижных кучек овец с потухшими глазами и опущенными мордами и несколько пар длинношерстых быков. Временами овцы поднимали свои глупые морды и принимались разом блеять; быки также делали несколько шагов, внимательно оглядываясь вокруг. В долине, в церкви Иоанна Крестителя колокол звонил к поздней обедне, и слышались залпы морталет.

 -- Черт его возьми! -- ругался приказчик, -- этот каналья Иели заставит меня потерять ярмарку.

 Он был сердит потому, что в этот день надо было вносить годовую аренду -- "когда Иван Креститель дойдет до вяза", говорилось в контракте; он рассчитывал на продажу лошадей, чтобы пополнить сумму. Между тем на ярмарке было лошадей и мулов столько, сколько их создал Господь Бог, вычищенных и блестящих, украшенных лентами и бубенчиками; от скуки они били хвостами и поворачивали голову ко всякому прохожему, точно ожидая сердобольную душу, которая бы их купила.

 -- Он залег спать, мерзавец! -- кричал приказчик, -- и оставит мне на шее всех лошадей!

 Между тем Иели шел целую ночь, чтобы привести табун свежим к ярмарке и занять лучшее место. Он дошел до Вороньяго перевала, когда "три короля" еще блестели над горою Артура. По дороге проезжали возы и люди верхом, спешившие на праздник. Поэтому парень глядел в оба, чтобы лошади, напуганные необычным движением, не рассеивались, но шли вплотную за белянкою, спокойно двигавшеюся впереди со звонком на шее. Временами, когда дорога поднималась на пригорки, слышались колокола Купалы, так что и во мраке, и в тишине полей чувствовался праздник. По всей дороге, далеко, везде, где были люди -- пешие или верховые, двигавшиеся в Виццини -- разносились возгласы: "Да здравствует Иван Креститель"! Ракеты, яркие и блестящие", поднимались прямо кверху из-за гор Канцирии, точно звезды, падающие в августе.

 -- Совсем рождественская ночь! -- говорил Иели подпаску, помогавшему ему вести косяк; в каждом хуторе теперь праздник и иллюминация, везде жгут огни.

 Мальчуган дремал, машинально передвигая ноги и ничего не отвечая, но Иели, у которого вся кровь волновалась от этих колоколов, не мог молчать, точно ракеты, выскакивавшие в темноте и освещавшие горы, вылетали из его души.

 -- Мара тоже будет на празднике, -- говорил он; -- она бывает там каждый год. -- И не заботясь, что мальчуган не отвечает ему:

 -- Ты знаешь? Мара теперь выше своей родной матери. Когда я увидел ее -- глазам не верил, что вместе мы рвали фиги и орехи. -- И затем принялся громко петь все песни, какие только знал.

 -- О, Альфио, ты спишь? -- крикнул он ему, когда кончил. -- Смотри, чтобы белянка шла вслед за тобою, смотри хорошенько!

 -- Нет, не сплю, -- отвечал Альфио сонным голосом.

 -- Видишь ту звезду, которая мигает нам там сверху, около Гранвиля. Теперь уже недалек и рассвет; а все-таки на ярмарку мы придем во время и займем хорошенькое местечко. Эй ты, вороной красавец; у тебя для ярмарки будет новая уздечка с красными ленточками! и у тебя также, серко!

 Так старался он голосом ободрять лошадей в темноте. Но ему было жалко, что серко и вороной шли на продажу.

 -- Когда их продадут, новый хозяин уведет их, и в табуне их больше не увидят, как было с Марою, когда она ушла в Маринео.

 -- Отцу ее хорошо там живется, в Маринео. Когда я пришел навестить их, мне поставили хлеба, вина, сыра и всякого добра. Он там почти сам хозяин, держит ключи от всего и мог бы сесть весь хутор, если бы захотел. Мара меня, было, совсем забыла и принялась кричать: смотри, пожалуйста, это Иели пастух, из Тебиди! Знаешь, когда возвращаешься с чужбины, довольно увидеть макушку горы, чтобы сразу признать местечко, где вырос. Тетка Лия не хотела, чтобы я был на ты с Марою, так как она теперь большая, и люди легко болтают. Мара же, напротив, хохотала и, казалось, точно только что замесила тесто -- так была красна. Она накрывала скатерти, собирала на стол и казалась совсем другою. Ты еще помнишь Тебиди? -- спросил я ее, когда тетка Лия вышла нацедить свежего вина из бочки. -- Да, да, помню, -- ответила она; в Тебиди был колокол с колокольнею, казавшеюся точно ручки у солонки и звонили с низу, были также две кошки из камня, на воротах у решетки сада. Все эти вещи, которые она называла, я чувствовал вот здесь -- в себе. Мара все поглядывала на меня и говорила -- как ты вырос! и снова хохотала и, наконец, хватила меня по затылку.

 Вот так Иели и потерял место, потому что тут из- за угла вдруг вынырнула карета, которую прежде было не слыхать. Она поднималась в гору потихоньку и потом, добравшись до ровного места, поехала рысью, шумно хлопая бичом и звоня бубенчиками, точно в ней сидел сам дьявол. Испуганный табун Иели шарахнулся в рассыпную; казалось, настало землетрясение. Нужно было много зова и криков Иели и мальчугана, прежде чем собрать лошадей около белянки. Иели, пересчитавши их, увидел, что не хватает серки. Он начал рвать на себе волосы; дорога в этом месте как раз идет над оврагом. В овраге серко и переломил себе ноги, жеребец, стоивший двенадцать унций, как двенадцать ангелов рая! С плачем звал он коня, так как ничего еще не было видно. Серко, наконец, ответил со дна оврага жалобным ржаньем, точно хотел что сказать, бедный коняка!

 -- Матушки мои! что за несчастье! -- восклицали Иели и подпасок, -- что за несчастье!

 Прохожие, слышавшие в темноте плач, останавливались, спрашивая, что они потеряли и, узнавши историю, продолжали путь. Серко оставался недвижным там, где упал; Иели ощупывал его, рыдая и разговаривая с ним, а бедное животное с трудом поднимало голову и поворачивало к нему морду, только храпя тяжело.

 -- Что-нибудь у него сломано! -- восклицал Иели в отчаянии, что ничего не может разобрать в темноте; серко недвижный как камень опускал голову. Альфио, оставшийся на дороге стеречь табун, понемногу успокоился я достал хлеб из мешка. Небо светлело п крутые горы точно поднимались одна за другою, высокие и черные. За поворотом дороги можно было разглядеть даже и местечко, с горою Кальварии и с "Ветряной мельницей", отпечатавшейся на заре. Они были еще темные, усеянные кое- где белыми пятнами овец; быки, пасшиеся на горе, выдавались в лазури и казалось самый профиль горы одушевлялся и закипал жизнью. Звук колокола из долины более не долетал, прохожие показывались реже да и те спешили, чтобы не опоздать. Бедный Иели не знал, какому святому молиться; Альфио один не мог помочь ему.

 Наконец, явился приказчик верхом: он еще издали принялся шуметь и ругаться, увидевши табун стоящим на дороге; Альфио пустился бежать, Иели же не тронулся с места. Приказчик оставил мула на дороге и спустился в овраг, стараясь помочь серку подняться, таща его за хвост.

 -- Оставьте его, -- говорил Иели бледный, будто бы он сам сломил себе спину. -- Оставьте его! Бедное животное не может шевелиться!

 Серко в самом деле при каждом движении и усилии и стонал точно человек. Приказчик срывал свое сердце, давая Иели по шее и припоминая всех святых и небесных ангелов. Альфио, несколько ободрившись, вернулся, чтобы не оставить лошадей без надзора, и говорил, оправдываясь: -- Это не я, я шел впереди с белянкою.

 -- Ну, здесь нечего больше делать, -- сказал, наконец, приказчик, убедившись, что только теряет время. -- Надо взять хоть шкуру, пока она годится. Иели задрожал как лист, увидя, что приказчик пошел снимать ружье с седла. -- Отойди прочь, бездельник! -- закричал ему приказчик; -- не знаю, что меня удерживает уложить и тебя рядом с конем, который стоит гораздо более тебя, хотя тебя и крестил какой-то мошенник!

 Серко двигал головою с неподвижными глазами, точно понимая, что говорят вокруг, шерсть становилась у него дыбом и под ребрами пробегала точно волна. Приказчик застрелил лошадь, и Иели почувствовал прямо в себе слабый звук, раздавшийся в ее теле от выстрела в упор.

 -- Теперь, если хочешь послушать моего совета, -- молвил приказчик, -- постарайся не попадаться хозяину на глаза даже и за своим жалованьем: оно обойдется тебе дорого!

 Он ушел с Альфио и с лошадьми, которые не оборачивались взглянуть, где остался серко, лежавший с открытыми глазами и вытянувши ноги. Иели, после того как у приказчика хватило сердца выстрелить в лошадь, испуганно ворочавшую от него голову, уже не плакал, а молча глядел на серко до тех пор, пока не пришли люди за его шкурою.

 Теперь ему можно было гулять, наслаждаться праздником, оставаться весь день на площади, смотреть на публику в кафе: теперь у него не было ни хлеба, ни крыши и надобно было искать хозяина, если кто-нибудь захотел бы еще взять его после несчастия с серном.

 Так все идет на свете: пока Иели искал себе хозяина, музыканты с перьями на шляпах весело играли на площади, полной народом; публика из благородных слушала их, сидя в кафе. Все были разодеты по-праздничному. В углу площади стояла женщина в короткой юбке, в чулках телесного цвета, так что казалась с голыми ногами, и била в барабан перед большою раскрашенною простынею, на которой было нарисовано сражение с турками, где кровь лилась потоками. Среди толпы, стоявшей тут с разинутыми ртами, был и фермер Кола, знавший Иели еще в Пассанителло. Он обещал ему место: кум Исидор Макка как раз искал свинопаса. -- Только не говори ему ничего о серке, -- поучал Кола. -- Несчастье может случиться со всеми, но лучше ничего не говорить!