Середина шестнадцатого столетия была самым блестящим временем шведского и финского дворянства. Войдя в силу благодаря своему происхождению, различным привилегиям и своим, военным подвигам; блистая при помощи новоприобретенных богатств и наследственных земель; пресытившись почестями и той добычей, которой оно завладело во время долгой войны в чужих краях, -- дворянство во время царствования королевы Кристины стало предъявлять такие претензии и задаваться такими дерзкими планами и вообще держать себя с такой неслыханной наглостью, какой оно еще не проявляло с тех самых пор, как имело власть раздавать короны. В то время, как оно протягивало правую руку за диадемой, оно не гнушалось левой рукой присваивать себе земли и власть. Став между королем и народом, оно тяжело давило как вверх, так и вниз, угрожая королю избирательным правом, а народу крепостничеством. Напрасно Кристина, которая расточала все, за исключением того, чего у нее не было -- сердечной доброты, -- напрасно она рассыпала направо и налево дворянское достоинство без всякого разбора, награждая им достойных и недостойных и в таком количестве, что солдаты, кучера и повара заняли почетные места в рыцарском доме Швеции. Договоры между мировыми рынками были самым положительным образом в выгоду аристократии; она росла и выступала из берегов, разрушая те плотины, которые пыталось воздвигать правительство и народ, и она грозила наводнить все государство. И это чудовище, завладевшее такой властью и таким влиянием, при всех своих ненасытных притязаниях, имело за собой столько действительных заслуг, носило в своем сердце столько благородства и чести, что даже двести лет спустя два величайших шведских летописца завязали горячую полемику по поводу того, которая чаша весов перевесит: чаша с пользой, которую принесло государству шведское дворянство шестнадцатого столетия, или чаша с вредом.

 После смерти Густава-Адольфа Тридцатилетняя война приняла более дикий характер и более опустошительный, чем когда-либо. Не было больше того гуманного отношения, которое шведы проявляли даже к побежденным. Сражаясь не на живот, а на смерть, победители без всякого милосердия брали все, что только можно было взять, и возвращались домой после множества грабежей с богатой добычей. Почти все полководцы после Густава-Адольфа, оставшиеся в живых и не промотавшие так же быстро награбленное имущество, как они его приобрели, снова возвратились в Швецию с несметными богатствами, построили себе великолепные замки в Стокгольме или где-нибудь в деревне и до конца дней своих жили в княжеской роскоши, сохраняя привычки воинов. Некоторые из "их переселились в отдаленную Финляндию, на берегах которой они возвели свои величественные замки из камня; однако, большей части из них надоели охота, однообразные деревенские удовольствия и деревенская тишина; до тех пор, пока у них хватало на это сил, они пировали при дворе Кристины или принимали участие в войнах Карла-Густава, сохраняя для Финляндии последний блеск своей старости, готовясь быть, в конце концов, похороненными под сводами Абоского собора или в семейных склепах где-нибудь поде сводами уединенной деревенской церкви. После них великолепных поместий по большей части не осталось и следа, их роскошные замки разрушило время и опустошительные войны, но сотни церквей в Финляндии еще до сих пор сохраняют печальные памятники этой блестящей аристократии: мавзолеи и гербы, картины и надписи, люстры и церковную утварь, и эти кичливые могильные плиты, по которым теперь равнодушно ступает нога прохожего и на полустертой надписи которых всегда можно прочесть начальные цифры года -- 1 и 6.

 Одно из этих поместий, которое свидетельствовало о таком величии и таких богатствах, и блеск которого померк в позднейшее время вместе с блеском дворянства, было Майниеми. Замок, выстроенный графом Густавом Бертельшёльдом год спустя после заключения Вестфальского мира, получил имя в честь католической святой Марии: Мариэнес (Марьин мыс). Но простонародью это название было чуждо, и вскоре его переделали в Марьяла и, наконец, в Майниеми, -- это имя так и осталось за замком. В начале этого рассказа, в 1656 году, замок Майниеми находился в самом расцвете своего блеска. Высокое трехэтажное каменное здание с крутой вогнутой медной крышей и высокими обшитыми медью башнями имело угрожающий средневековый вид и взирало с высокомерием на жалкие хижины, ютившиеся у его подножья. Начиная с великолепного перрона и крыльца с мраморной лестницей и кончая роскошными залами, украшенными щитами, гербами и лосиными рогами, темными винтовыми лестницами и маленькими комнатками в башнях, а также оригинальной, в древне-германском стиле резьбой на крыше и орнаментами на стенах, -- все казалось в одно и то же время расточительно богатым и таким своеобразно старинным, что при виде этого замка скорее всего можно было представить себе, что он стоит в самом сердце Германии, и что это один из старинных княжеских бургов, а не дворянское поместье на берегу финских волн, среди северной природы, в местности, где ютятся бедность и нужда.

 Странное впечатление производил замок Майниеми. Прошло не более шести или семи лет с тех пор, как он был выстроен, а он казался уже таким старинным, словно существовал целые века. Может быть, это происходило оттого, что его владелец, гордый граф Бертельшёльд, очень мало жил в своем поместье; разгорелась новая война, и он отправился в чужие края, где его мужество и еще не ослабевшая рука так нужны были его королю и отечеству. А может быть, это происходило также и оттого, что ни одно женское существа не украшало замка и не смягчало того неприятного впечатления, какое производило это кичливое, суровое величие рядом с жалкой беднотой ветхих хижин, ютившихся тут же крутом.

* * *

 Был шестой час утра. Величественные стены замка Майниеми отражались в зеркальной поверхности залива в это прекрасное весеннее утро; не было ни малейшего ветерка, и вода тихо лежала у подножия замка, почти омывая его стены. Ночью выпал благодатный майский дождь, и вся природа сияла молодостью и свежестью, воздух быт напоен благоуханием, и на всем лежал отпечаток бодрости и той юности, которая делает северную весну такой обворожительной. Высоко в облаках раздавались трели жаворонков, в прозрачном воздухе быстро проносились ласточки, и их белые грудки сверкали ив солнечных лучах, а малиновка весело распевала в бледно-зеленой, молодой листве берез.

 В поле, за парком, невдалеке от замка, работала кучка графских крестьян-женщин, мужчин и детей, -- худых, голодных, одетых в отрепья. В средние века существование замка в какой-нибудь местности считалось большим несчастьем для всего населения. Время изменило многое, законы пытались положить предел самовластью феодализма, но в Финляндии законы имели слишком мало власти. Вельможи и их фохты делали все, что хотели, а если обиженный осмеливался жаловаться, то от этого он сам страдал больше всех и часто погибал. Так и здесь, даже в самом, близком соседстве с таким центром, как Або, где была высшая судебная инстанция, окружной суд, народ страдал от несправедливости и притеснений. Постройка замка Майниеми в конец разорила все окрестное население, а содержание роскошной усадьбы продолжало выжимать из обедневшего народа последние крохи, уцелевшие после войны и голодных годов. Весьма вероятно, что граф Бертельшёльд не имел понятия об ужасающей нищете своих подчиненных; вдали от родины, на войне, он едва ли думал об этом, и он был доволен тем, что его фохт в определенное время посылал ему значительные суммы, которые он, по обычаю того времени, расточал, вовсе не смущаясь тем, что эти деньги были выжаты из обнищавших крестьян, отдававших все до последней нитки.

 В это прекрасное майское утро крестьяне исполняли тяжелую и бесконечную работу. Обширный парк, в котором водилось много лосей и диких коз, разводимых для графской охоты, обносился каменной оградой, вместо старого деревянного забора. С четырех часов утра рабочие таскали камни и высоко нагромождали их один на другой, возводя каменную стену, а надсмотрщики, поставленные управляющим, находились тут же среди рабочих с гибкими хлыстами из орешника и рябины, готовые, при первом признаке лени или непокорности со стороны, рабочих, ударить их в назидание остальным. Одна женщина, изнемогавшая от старости и голода, не могла так скоро, как этого требовал надсмотрщик, подвезти тачку с мелкими камнями, которые предназначались для заполнения пустых пространств между большими камнями; она заслужила недовольство надсмотрщика, и он несколько раз так сильно ударил ее хлыстом, что она упала, как подкошенная. Это произошло на глазах у сына женщины, мальчика лет четырнадцати, и он, обезумев от ярости, бросился на надсмотрщика и стал изо всех, сил царапать и бить его. Надсмотрщик, высокий широкоплечий человек, схватил мальчика за шиворот, бросил его на землю и стал немилосердно хлестать его. Несколько крестьян, работавших тут же по близости, бросили свою работу и стали заступаться за мальчика, угрожая надсмотрщику. Этот последний окончательно вышел из себя и стал хлестать направо и налево. Один из рабочих, которому удар пришелся по лицу, схватил надсмотрщика поперек тела, в свою очередь повалил его на землю и сторицею воздал ему за те удары, которые тот так щедро рассыпал. Но тут в драку вмешались другие рабочие, и дело дошло до настоящего бунта. Долго сдерживаемое озлобление, наконец, вырвалось наружу, рабочие побросали свои инструменты, вооружились кольями, выдернутыми из деревянного забора, повалили на землю всех надсмотрщиков и стали их бить- без всякой пощады. Вероятно, дело кончилось бы тем, что надсмотрщиков забили бы до смерти, если бы появление нового лица сразу не изменило настроения толпы.

 -- Местер Адам! -- воскликнул один из рабочих, и это имя произвело магическое действие на толпу. В одно мгновение все побросали свои колья, избитых надсмотрщиков оставили в покое, каждый торопливо бросился к своей работе и со страхом оглядывался по сторонам, ожидая надвигающейся опасности.

 Местер Адам, управляющий графа, наводящий на всех такой ужас, показался на аллее, которая вела в замок. Это был высокий, мускулистый человек лет пятидесяти, по одежде нечто среднее между барином и крестьянином. Его короткие белобрысые волосы прикрывала зимняя шапка из собачьего меха, узкие, плотно сжатые губы, маленькие серые глазки и низкий, сильно выпуклый лоб -- указывали в одно и то же время на смелость, хитрость и жестокость.

 Его зоркие глаза издали увидали. свалку, однако, он не ускорил своих шагов, по наружности он сохранял полное спокойствие, потому что он был уверен в своей власти над этой кучкой людей, которые в продолжение многих лет привыкли, дрожать перед ним.

 Местер Адам терпеливо выслушал жалобы надсмотрщиков и сейчас же на месте произвел быстрое следствие. Он внушал рабочим такой страх, что никто из них не посмел произнести ни слова в свою защиту. А, впрочем, может быть, это происходило оттого, что они заранее были уверены в том, что это им только повредит. Один только четырнадцатилетний мальчик, который начал бунт, продолжал бесноваться. К ужасу всех присутствующих, он поднес сжатый кулак к лицу местера Адама и воскликнул:

 -- Если ты не оставишь в покое мать, то я убью тебя, когда стану большим! Сперва ты отнял у нас отца, который погиб на войне. Потом ты взял моего старшего брата, и он так и не возвращался к нам больше. Потом ты отнял у нас лошадь за недоимки. Потом ты заставил моего второго брата таскать возы с кирпичом, так как у нас не было большие лошади, и брат надорвался и умер. Теперь ты заставил мать и меня исполнять поденщину три раза в неделю без всякого вознаграждения, хотя у нас нет и корки хлеба для пропитания. А сегодня твои надсмотрщики избили мать и меня! Ты поступил несправедливо, местер Адам, и ты можешь приказать забить меня до смерти, но я все-таки буду говорить, что ты поступил несправедливо...

 -- Как тебя зовут? -- спросил управляющий коротко и насмешливо, разглядывая мальчика.

 -- Будто ты этого не знаешь! -- ответил мальчик дерзко. -- Меня зовут Пер, так звали и моего отца, а семью нашу зовут Лампи по имени того озера, на берегу которого стоит наш торп. Запиши все это в твоей черной книге; а Господь запишет это когда-нибудь в своей книге.

 -- У тебя здоровые легкие, -- сказал опять управляющий насмешливо, -- а потому для тебя будет полезно покричать не много. Заприте мальчишку в мельницу, -- продолжал он, обращаясь к надсмотрщикам, -- задавайте ему два раза в день хорошую порку и дайте мне знать, когда в нем явится дух смирения. А мать уберите отсюда, чтобы она не мешала работе; завтра она должна отбыть поденщину. А вы, негодяи, осмелившиеся бунтовать, разве вы не знаете, чти значит итти против своего господина и владыки? Шапки долой, мерзавцы! Ты, Нильс, конечно, первый поднял руку на моего надсмотрщика; знаю я тебя, голубчик! Свяжите его и отправьте в Або в тюрьму. А вы, остальные, войдите в соглашение с надсмотрщиками и уплатите им штраф; а потом мы бросим жребий, и восемь человек из вас будут отданы в солдаты и посланы в Польшу на войну. Слышите, негодяи!

 Двое надсмотрщиков не заставили себя долго просить и сейчас же схватили мальчика и Нильса, чтобы увести их. Мать мальчика, которая немного пришла в себя, бросилась между сыном и надсмотрщиками, то угрожая им, то умоляя их не трогать мальчика. Рабочие, которых было более сорока человек, столпились вокруг них и смотрели поочередно на управляющего и друг на друга с выражением страха и ненависти. Местер Адам почуял недоброе; мгновение было опасно, и его власть могла быть поколеблена. Но слепой случай пришел ему на помощь. В парке послышался лай собак, и вслед за тем раздался выстрел. Все взоры устремились туда, потому что в это время года, когда у крупной дичи детеныши еще были маленькие, в парке никогда не охотились.

 Лай собак приближался, захрустели сучья, и из чащи выскочил молодой лось и бросился к тому месту, где был снесен старый забор, но еще не заменен новым. В толпе раздался крик, лось вздрогнул, раздался новый выстрел, и истекающее кровью прекрасное животное ринулось в толпу рабочих, которые перед ним отступили, но он сейчас же зашатался и свалился на землю, озираясь кругом с тем умоляющим выражением в глазах, которое так хорошо знают охотники. Сейчас же вслед за тем из чащи выбежали собаки, а за ними появился молодой граф Бернхард верхом на лошади с ружьем через плечо.

 Юноша на мгновение остановился, по-видимому, смущенный тем, что в такое неподходящее время для охоты встретил строгого управляющего, к которому он с раннего детства питал невольное уважение, хотя и был единственным наследником и будущим владельцем замка. Однако, гордость тотчас же победила в нем смущение, он-спешился и подошел к убитому лосю с небрежным замечанием, сделанным как бы мимоходом, что, к счастью, это самец и, таким образом, телята не пострадают. Рабочие почтительно обнажили. свои головы и низко поклонились; управляющий также снял свою меховую шапку и сказал почтительно, но не без иронии:

 -- Ваша милость имеет право уничтожать свою дичь, когда вам это заблагорассудится.

 Управляющий не успел ничего больше сказать, так как женщина из Лампи упала на колени перед молодым графом и воскликнула:

 -- Ваша милость, сжальтесь над моим сыном! Они хотят запереть его в мельницу; вы, наверное, не знаете, что это значит. Над большим колесом есть темная каморка, пол там из бревен, через которые проникают снизу брызги воды, и туда управляющий запирает наказанных и держит их. там без пищи день и ночь; там темно и холодно, вода просачивается со всех сторон, и страшный шум мельницы оглушает. Сжальтесь над моим сыном!

 -- Правду ли она говорит? -- спросил граф Бернхард, недоверчиво глядя на управляющего, который вдруг из судьи, превратился в обвиняемого.

 Управляющий описал бунт с тем же презрением к рабочим, которое он им только что показал, говоря с ними. Однако, он ошибся в том впечатлении, которое произвел его' тон. Он упустил из виду, насколько чувствительно самолюбие- у гордого юноши в семнадцать лет; ему не пришло в голову, что молодой граф, только что принужденный чуть ли не извиниться перед ним за свой несвоевременный выстрел, с радостью ухватится за этот случай с целью показать свою власть над ним, слугою. Граф Бернхард окинул рабочих доброжелательным взглядом.

 -- Вы тяжко провинились, -- сказал он, -- и ни я, ни мой отец не оставим такой провинности без наказания, если только это повторится еще раз. Но я не хочу, чтобы мое короткое пребывание здесь омрачилось какими-нибудь наказаниями. На этот раз я вас прощаю, и я надеюсь, что впредь вы будете покорными слугами. Я освобождаю вас от всех наказаний и на сегодня освобождаю также от работы, я хочу, чтобы вы повеселились. Местер Адам, распорядитесь, чтобы людям дали обед, а после обеда две бочки пива.

 Граф ушел. Управляющий последовал за ним, мрачный и молчаливый. Но зато рабочие разразились ликующими криками "ура", а четырнадцатилетний мальчик из Лампи закричал, размахивая своей рваной шапкой:

 -- Ура! Да здравствует его милость! Это я припомню, когда вырасту большой.