"Вода! Одна вода! -- раздался голос позади молодых людей. -- И слезы эти высохнут раньше, чем высохнет бархат на плаще. Любовь пройдет, прежде чем завянет эта молодая листва. Молодость забывает свое долгое будущее ради единого биения сердца в опьяняющем мгновении!

 Молодые люди в смущении отошли друг от друга, стараясь скрыть свои слезы. Позади них стояла старая женщина с очень странной наружностью; вылинявший черный шлык прикрывал ее седые волосы и часть ее увядшего лица; такое же вылинялое черное платье еще резче оттеняло необыкновенную бледность лица и необыкновенную белизну рук. Несмотря на бедность одежды, на ней не было ни дыр, ни лохмотьев; несомненная чистоплотность и аккуратность, которыми отличалась внешность старухи, указывали на то, что она, при всей своей крайней бедности, еще не забыла лучших дней.

 Черная Яна, как ее все называли вследствие ее неизменной черной одежды, была вдовой отставного солдата; много лет тому назад она переселилась на этот островок, который ей подарил вместе с хижиной в пожизненное владение богатый граф из Майниеми. В сущности, никто не мог сказать про нее ничего дурного; она поддерживала свое существование главным образом тем, что получала из замка, но она имела еще маленький как бы побочный заработок: она гадала по руке, разыскивала украденные вещи, указывала на след вора и тому подобное. Однако, благодаря царившему в те времена всеобщему суеверию, люди не могли не смотреть на эту маленькую ворожбу, как на нечто страшное, тем более, что Яна была по происхождению немка и, как многие думали, исповедовала католическую религию. Шепотом рассказывали, что ее муж солдат во время Тридцатилетней войны принимал участие в страшных и кровавых делах, и что он зарыл клад, приобретенный бесчеловечными грабежами; что Яна знала об этом, и что совесть не давала ей покоя, а потому она и проводила свою старость в самом строгом покаянии, искупая грехи мужа. Но все это были лишь слухи, подтвердить которые с уверенностью никто не мог; знали только наверное, что теперь у нее оставалось только одно живое существо на всем свете, к которому она относилась с доверием и с любовью, и это была прекрасная Грета управляющего, зеница ока старой Яны, имевшая постоянный доступ в ее одинокую хижину. Однако, никто не знал, что и молодой граф, привязанный к Грете детской любовью, также пользовался некоторым дружелюбием со стороны Яны и потихоньку также посещал ее вместе с Гретой.

 -- Пожалуйста, перестань дразнить нас, матушка, -- сказала наконец Грета, поборов свое смущение и переходя на шутливый тон. -- Лучше проведи нас в твою хижину, это самая меньшая любезность, которую ты можешь оказать званым гостям.

 И при этих словах она обхватила старуху за талию и шаловливо повертелась с ней на одном месте.

 -- Ах, молодость, молодость! -- ворчала Яна, которая, однако, привыкла к шалостям молодой девушки. -- Ну, идите, идите! Оставаться здесь то же самое, что играть в голубя и коршуна. Дело в том, что если бы твой отец знал, что вы здесь, то из этого вышло бы мало хорошего, -- прибавила она, многозначительно посмотрев на Грету.

 -- Отец уехал в Або и, вероятно, вернется только поздно вечером, -- ответила девушка с некоторой неуверенностью.

 -- Ну, в таком случае, войдите ко мне. Ведь маленький графчик весь мокрый, как рыба.

 "Маленький графчик" не спускал глаз с Греты и не слышал ни одного слова. Все вошли в хижину, которая стояла на пригорке среди густой листвы деревьев. Внутри хижина имела такой же бедный вид, как и снаружи; вся ее обстановка состояла из кровати, стола, двух стульев и большого дубового сундука; но на стене висели две драгоценные гравюры, из которых одна изображала Паппенгейма верхом на коне, а другая поясной -портрет Густава-Адольфа, написанный Ван-Дейком и гравированный на меди знаменитым Понтиусом. На противоположной стене висело грубое, вырезанное из дерева, нюрнбергской работы, изображение Девы Марии с Младенцем на руках.

 Яна предложила своим гостям вполне домашнее угощение: клюкву в можжевеловом сиропе и березового соку в глиняной кружке. Потом она вышла из хижины за дровами для очага, как она сказала.

 -- Как ты думаешь, -- сказал граф Бернхард, посмотрев вслед старухе, -- -она хорошо относится к нам? Ты уверена, что она не выдаст нас твоему отцу или моему? Это было бы то же самое, что воздвигнуть между нами высокую стену из камня.

 -- Мне кажется, -- сказала молодая девушка, -- что Яна искренно желает нам добра. Она любит нас. О, я знаю то, чего никто другой не знает! Ее считают за колдунью, а между тем она просто много перестрадала и много видела на своем веку, а потому она имеет способность заглядывать в будущее и видеть там более других. Отец очень зол на нее; я осмеливаюсь навещать Яну только тогда, когда отец уезжает из дому. Он был бы способен сжечь ее на костре, как ведьму, если бы он только узнал, что я вижусь с ней здесь.

 -- Но, Грета, любишь ли ты меня действительно? -- прервал ее юноша, следуя ходу своих мыслей. -- Вот видишь ля, завтра -я уезжаю за сотни миль отсюда, я должен знать, для. чего я буду жить и за что я буду бороться.

 -- Ты забудешь меня, Бернхард, -- сказала молодая девушка задумчиво. -- Никогда, никогда я не буду твоей женой... Я...

 -- Если ты будешь так говорить, то я сейчас же уйду. Мой отец сын крестьянки, а он женился на княжеской дочери. Неужели же разница между тобой и мной больше, чем между ним и его женой? А ты ведь прекраснейшая из роз и...

 Грета улыбнулась странной улыбкой, и в углах ее глаз засверкали две прозрачные слезы.

 -- Ну, еще что! -- сказала она. -- Никогда раньше ты не говорил так, Бернхард. Уж не выучился ли ты этому в Стокгольме? Нет, слушай лучше, что я тебе теперь скажу. Думай обо мне, как о сестре, иначе и быть не может, а я буду думать о тебе, как птичка думает зимою о минувшем лете.

 -- Ты мне не веришь, но я заставлю тебя поверить! Пусть Яна поворожит нам, она умеет ворожить. Хочешь побьемся об заклад? '

 -- На что?

 -- Вот видишь это кольцо на моем пальце? Оно так сверкает на солнце, словно сковано из лучей звезд. Когда королева Кристина уехала в чужие края, она сделала подарок каждому пажу. Мне она дала это кольцо, и оно стоит по крайней мере тысячу талеров. Так вот мы побьемся об заклад. Если Яна наворожит, что я когда-нибудь полюблю кого-нибудь другого, кроме тебя, то кольцо будет твое. Но если она наворожит другое, в чем я уверен, то ты дашь мне... ну хотя бы этот цветочек, который ты приколола к своей груди, -- это будет означать, что мы будем жить надеждой.

 -- Вот это было бы хорошо! Неужели ты думаешь, что я решилась бы взять брильянты и принять королевский подарок? Лучше обещай мне то медное кольцо, которое всегда носит твой отец: это как раз для меня.

 -- Ты сама не знаешь, чего ты просишь, Грета! Мой отец очень ценит это медное кольцо, и никто не знает, почему. Бернхард, сказал он мне однажды, рано или поздно, я умру скоропостижно, как твоя мать. Тогда ты прежде всего должен позаботиться об этом кольце, береги его, ибо счастье всей твоей жизни зависит от этого. Больше я ничего не мог узнать от него, но... разве может быть для меня какое-нибудь счастье без тебя? Если когда-нибудь медное кольцо будет принадлежат мне, то я охотно отдам его тебе, если я только теперь проиграю тебе заклад. Вот тебе моя рука на этом.

 -- Но ты пожалеешь об этом, Бернхард.

 -- Ведь я обещал тебе это.' Но и ты должна мне обещать цветочек.

 -- Хорошо. А теперь... съешь эту ягоду.

 В эту минуту Яна вошла с дровами, и скоро на очаге весело запылал огонь. Старуха взяла бархатный плащ графа и повесила его сушиться. После этого она поставила стул перед очагом и заставила Бернхарда сесть на него.

 -- Ну вот, теперь мы сперва высушим эти прекрасные сапоги. Ну на что вы похожи?! Ни дать, ни взять -- окунь, которого только что вытащили на берег. Да, видно, что вы привыкли шалить, но здесь с вами церемониться не будут!

 -- Делайте, что хотите, матушка Яна, я буду слушаться вас, как ребенок, но вы должны исполнить только одну мою просьбу, погадайте Грете и мне.

 -- Погадать вам? Нет, послушайте, бросьте-ка лучше эту затею. Человеку нет никакой пользы заглядывать в будущее. Это только вредит ему, да и грешно это.

 -- И это говорите вы, Яна, а ведь вы гадаете всему приходу!

 -- Ну, это совсем другое дело. Девушкам я гадаю о женихах и за это получаю от них пару чулок. Женщинам я гадаю, хорошо ли им удастся выткать полотно, а старикам, хороший ли будет урожай, и за это я получаю несколько ковриг хлеба или кружку молока... Но гадать вам, -- нет лучше бросьте это ... Это вам советует та, которая желает вам добра.

 -- Но я хочу непременно, чтобы вы погадали, Яна. Если вы не исполните моего желания, то я сейчас же уйду и никогда больше к вам не приду.

 -- Ну, ну, мой милый графчик... Вы настоящий огонь? Давайте вашу руку и пеняйте на самого себя.

 Граф Бернхард протянул старухе руку, которая, несмотря на свою изящную форму, была покрыта загаром.

 Старуха внимательно стала смотреть на ладонь, считала линии и морщинки, и в это время лицо ее то прояснялось, то омрачалось.

 -- Счастье! -- восклицала она прерывисто, -- такой же успех, как у отца, мой молодой графчик... и даже больше... Вы достигнете высокого положения ... очень высокого... князья и принцы будут считать вас равным себе... и все-таки в конце концов, вы падете, и падением вашим вы будете обязаны только самому себе...

 -- Хорошо, -- прервал ее нетерпеливо юноша. -- Дальше скажите, Яна, полюблю ли я когда-нибудь кого-нибудь другого, кроме одной единственной.

 Яна посмотрела на него вопросительно и даже несколько насмешливо.

 -- Вам семнадцать лет, -- сказала она, -- я понимаю. Но раз вы хотите откровенного ответа, то я и исполню ваше желание. Вы полюбите не один раз, и не два раза, а множество раз...

 -- Это невозможно, ты это говоришь только для того, чтобы рассердить меня, -- прервал ее юноша, весь вспыхнув.

 -- Да, но дело в том, что я это ясно читаю по этим чертам на ладони. Раз, два, три... вот эта черта означает принцессу... четыре, пять... а вот и особа королевской крови... шесть, семь, а это комедиантка, и тогда вы уже будете женаты... десять, одиннадцать, двенадцать... нет, я и конца не вижу вашим любовницам!

 -- Он отдаст свое сердце двенадцати женщинам! -- воскликнула молодая девушка, которая стояла рядом с Яной, и в голосе ее промелькнула насмешка, но вместе с тем послышалась и грусть. -- Ты слышишь, Бернхард, двенадцать!

 -- Это неправда, это ложь, в одиннадцати случаях это ложь! -- повторил молодой граф в полном смущении.

 -- Хотите еще что-нибудь услышать? -- продолжала Яна безжалостно. -- Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать... тогда вы будете стоять на самой вершине, как раз перед вашим падением. Шестнадцать, семнадцать... эта черта сливается с первой... В конце концов вы найдете свою первую любовь, но боюсь, что к тому времени и у вас, и у нее будут уже седые волосы.

 -- Пятнадцать раз ложь! Шестнадцать раз ложь! -- воскликнул граф Бернхард вне себя от замешательства и досады. -- Пусть тебя поглотят злые духи, старая колдунья!

 И с этими словами юноша выбежал из хижины.

 -- Прощай, Грета! Завтра рано утром мы увидимся с тобой в парке у замка. Медное кольцо будет принадлежать тебе! -- крикнул он, стоя в дверях. Потом он подбежал к лодке, бросился в нее, быстро переправился на противоположный берег, рискуя несколько раз перевернуться. Выйдя на берег. он отвязал свою лошадь, вскочил в седло и исчез в- лесной чаще.

 Яна и молодая девушка с тревогой следили за его неосторожной переправой.

 -- Ай, ай, что за горячая кровь! -- вздохнула старуха и задумчиво покачала головой. -- Конечно, жизнь его будет полна самой горячей борьбы.

 -- Он рассердился на вас, Яна, -- сказала молодая девушка, чуть не плача. -- Если бы вы сказали хоть два раза... Это он вам простил бы еще, но семнадцать... это было жестоко с вашей стороны!

 -- Да разве это моя вина? -- ответила старуха, пожав плечами. -- Однако, он взял лодку. Теперь ты должна остаться; у меня до утра.

 -- Это невозможно. Отец возвращается вечером, и если он узнает, что я была у вас, то вам не сдобровать.

 -- Но как же ты переправишься через пролив?

 -- А вот вы увидите, -- ответила девушка бодро.

 Она быстро сбросила с себя одежду, плотно связала всё в узел, а узел привязала к голове. Минуту спустя прозрачные волны охватили ее белые плечи. Она плавала, как водяная птица... сверкающие струйки играли вокруг ее шеи, и над, поверхностью воды видна была только ее белокурая головка. Десять минут спустя она благополучно вышла на противоположном берегу.