Дом управляющего находился в нескольких шагах от замка, на высоком берегу у самого моря; с этого холма видно было все, что происходило на далеком расстоянии крутом. Это необходимо было по многим причинам, но главным образом вследствие той ненависти, которую возбуждал к себе управляющий во всем населении. Трое самых сильных и самых надежных рабочих составляли стражу его двора, который был обнесен высоким частоколом, усаженным гвоздями остриями вверх, а потому двор управляющего походил скорее на небольшое укрепление, возведенное для охраны замка. На самом высоком месте, под крышей дома, на подставке висел большой колокол, при помощи которого управляющий мог звать к себе на помощь людей из замка, в случае, если бы на него напали. Кроме того, дом был в изобилии снабжен всевозможным оружием и скорее походил на цейхгауз, чем на мирное жилище управляющего.

 Немного спустя после той сцены, которую мы только что описали, местер Адам вышел из своего дома и испытующим взором стал смотреть в парк. Очень скоро его зоркие глаза открыли две фигуры, видневшиеся среда деревьев, -- это были его дочь Грета, а рядом с ней молодой граф Бернхард. При виде их, управляющий насмешливо улыбнулся.

 -- Недурно! -- пробормотал он. --- Молодой орленок торопится проявлять свою власть, однако, у меня есть, чем обуздать его. -- После этого он спокойно пошел к замку, предоставив молодой паре беспрепятственно гулять по парку перед близкой разлукой.

 Местер Адам теперь вовсе не походил на самого себя. Его едва можно было узнать, когда он ходил среди собравшихся крестьян, щедро раздавая пищу и пиво, находя для каждого ласковое слово и притворяясь, будто совсем не замечает насмешливые и недоверчивые взгляды рабочих, которые не старались скрывать своего торжества над ним. Мальчик из Лампи не мог удержать своего языка.

 -- Ваше здоровье, местер Адам! -- воскликнул он, пробираясь сквозь толпу к бочке с пивом. -- Небось, это пиво не с мельницы!

 Управляющий улыбнулся и только ответил:

 -- Ты ошибаешься, мой милый, солод-то как раз оттуда.

 Между тем молодые влюбленные продолжали свою прогулку по зеленому парку. Майское солнце, такое же горячее, как они, такое же сияющее и здоровое, ласково взирало на них сквозь молодую листву кленов. Скромные, как первая любовь, невинные, свежие и полные надежды, как она, склоняли свои головки первые весенние подснежники под ногами влюбленных, а они и не замечали этого. Вокруг них раздавалось пение птиц, но они не слышали этого... И все-таки они видели все и слышали все. Ибо все для них сливалось в одну общую картину, в один общий звук: солнце, цветы, пение птиц, все принимало один образ, один звук -- образ любимого существа, звук дорогого голоса', потому что приближался час -разлуки, и весь мир отражался в единой слезе, как отражается вся природа в единой капле утренней росы.

 Знатное происхождение, титул, богатство, славное имя, гордые надежды, счастье и блеск, почет и могущество, -- склоните ваше чело и падите ниц! Ибо в людских сердцах живет сила, с которой вам нельзя тягаться; и она равняет высоты, заполняет ущелья и разрушает все преграды между высоким и низким, она дерзает все, потому что она верит всему, надеется на все и не просить ничего другого, кроме самой себя. Вот почему так ярко сияет первая любовь, вот почему, уже после того, как она давно исчезла, отблеск ее лучей озаряет все воспоминания и проходит через всю жизнь, как светлое видение.

 Солнце стояло уже высоко, когда молодой граф Бернхард, наконец, вспомнил, что он в этот же день должен ехать в Або, чтобы там сесть на корабль и покинуть родные края. Он -взял руку молодой девушки, -- он, этот богатый и знатный юноша, до сих пор не осмелился попросить у нее поцелуя. Теперь он поцеловал ее руку, которую держал в своей. У молодой девушки закружилась голова, а когда она опомнилась, то юноша уже исчез за толстыми дубами парка.

 Бедный неопытный юноша! Он любил и надеялся, и личные интересы еще не играли для него никакой роли. Он не подозревал, что в замке его ждал холодный расчет, и чтобы бороться с ним, ему нужна была бы сила взрослого человека и опыт старика, а его молодое сердце было полно неведомого блаженства и горя.

 В большой зале его ждал местер Адам. Юноша едва, заметил его. Но управляющий решительно подошел к своему молодому господину с выражением подобострастия и вместе с тем с примесью дерзкой самоуверенности. Он почтительно протянул графу маленький мешочек с серебряными монетами и сказал с каким-то особенным выражением:

 -- Вот все, что я мог собрать для путешествия вашей милости.

 -- Хорошо, -- ответил юноша, не глядя на деньги, положи их в мою шкатулку, а я потом распишусь в получении.

 -- Но, -- заметил управляющий, обманутый в своих- ожиданиях, -- здесь только четыреста пятьдесят талеров серебром. Вашей милости не хватит этого на путешествие и на необходимые приготовления к походу.

 -- Хорошо, я понимаю, -- ответил граф Бернхард рассеянно, -- ты мне дашь еще. Положи все это в мою шкатулку.

 -- Нет, ваша милость, к сожалению, я ничего больше не могу вам дать в настоящее время. Только завтра или послезавтра поступят доходы с северных поместий, и я принужден, передать кому-нибудь другому заботу о сборе этих доходов. Покорнейше прошу вашу милость сейчас же освободить меня от службы, и надеюсь, что его милость, ваш батюшка, также не откажет в своем согласии на это.

 -- Что вы говорите, местер Адам? -- воскликнул юноша, обратив, наконец, внимание на странный тон управляющего.

 -- Ваша милость, -- ответил управляющий, -- вы отправляетесь на войну. Там вы будете командовать солдатами. Может случиться, что солдаты устроят бунт, не против вас, а против сержанта, который будет настаивать на том, чтобы люди добросовестно исполняли свои обязанности. Сержант накажет солдат за это преступление, так как иначе дисциплина была бы окончательно подорвана. А вы, ваша милость, попадаете туда случайно, вы слышите только жалобы восставшей кучки, и вы прощаете преступников; мало того, вы еще вознаграждаете- их и приглашаете их на пир. Ваш подчиненный не может противоречить вам, он исполняет ваши приказания, но вместе с тем он поступает так, как повелевает ему долг: он просит отставки.

 -- Я надеюсь, вы шутите, местер Адам? Не можете же вы требовать, чтобы я после нескольких лет отсутствия ознаменовал эти два дня пребывания моего в родном поместье наказаниями!

 -- Ваша милость не может также требовать, чтобы я, верой и правдой прослужив вашему отцу пятнадцать лет, оставался на месте, где я не могу ожидать больше от своих подчиненных ничего другого, кроме насмешек и дерзости.

 -- Чего вы хотите от меня?

 -- Для меня только один выбор: или я сегодня же оставляю свою службу, или мне должно быть дозволено завтра наказать виновных.

 -- Это невозможно! Мое слово должно быть так же нерушимо, как и ваше. Местер Адам, вы поступили с людьми несправедливо. На всех лицах написано озлобление против вас и горькая нужда, которую терпит народ. Мне их жаль.

 -- Ваша милость не знает этого народа. Он строптив и упрям и держать его в узде можно только строгостью. Стоит только отпустить вожжи, простить какое-нибудь непослушание, и завтра он сравняет с землею весь замок. Ваш батюшка, граф, должен иметь ежегодно тридцать тысяч талеров на свои расходы. Сами вы, ваша милость, тратите, по крайней мере, десять тысяч. Расходы по содержанию замка составляют приблизительно такую же сумму. Каким образом хотите вы получить все эти деньги, если не держать народ в страхе и послушании? Шестнадцать ваших имений заложены. Тридцать усадеб остались без людей, которых отправили на войну. В этом году дворянство вдвое увеличило свои военные повинности, -- восьмого крестьянина забирают в солдаты; говорят, что в шхерах забирают из пяти крестьян одного в боцманы. В Або появилась чума, и народ кричит, что колодцы отравлены. Ведьмы и колдуньи бродят по всей стране и смущают народ всевозможными дьявольскими выдумками. Простите старого и верного слугу, если он спросит, время ли теперь проявлять кротость и снисхождение? Не буду скрывать от вас, ваша милость, что если я сегодня распущу вожжи, то завтра же может возникнуть всеобщее возмущение. Но если вы хотите следовать побуждениям вашего сердца, а не тому, что повелевают необходимость и благоразумие, то я не скажу больше ничего. Все мои отчеты в порядке, и я готов хотя сейчас же, оставаясь таким же бедным, каким я приехал сюда, переселиться с моей дочерью в Швецию...

 -- Укажите мне какой-нибудь выход из этого положения, лишь бы мне не пришлось наказывать, -- сказал юноша, на которого, по-видимому, подействовали слова управляющего, а также и намек на то, что прекрасная Грета уедет отсюда.

 -- Вашей милости и не надо никого наказывать, -- ответил управляющий с едва заметной усмешкой. -- Ваша милость уедет сегодня, сопутствуемый благословениями и восторженными кликами крестьян. Это меня будут завтра обвинять в том, что я поступил не согласно с вашей волей. Меня будут еще больше ненавидеть, чем до сих пор. Ведь видят только руку, которая наказывает, а не голову, которая повелевает. Но я привык к недоброжелательному отношению ко мне. Что мне за дело до ненависти, которую ко мне питают! Я служу своему господину -- вот и все, и я готов пожертвовать ради него всем!

 Граф Бернхард боролся с самим собой. Наконец, врожденная гордость и чувство чести взяли верх.

 -- Нет, -- сказал он, -- будь что будет, но вы должны найти другой выход. Я своего слова не нарушу.

 Некоторое время управляющий молчал. Потом он сказал:

 -- Обещайте мне, ваша милость, перед вашим отъездом созвать рабочих и приказать им, чтобы они во всем слушались меня, как они должны слушаться вас самих.

 -- Тогда вы останетесь?

 -- Да, ваша милость.

 -- Хорошо. Я обещаю вам это!

 Полчаса спустя после этого разговора все обитатели замка стояли вокруг своего молодого господина, лошадь которого уже рыла землю копытом у ворот замка. Граф Бернхард исполнил просьбу управляющего и сказал всем подчиненным, чтобы они во всем беспрекословно слушались местера Адама. Крики "ура" смешались с глухим ропотом, но молодой граф не обратил на это внимания и понесся в карьер по дороге в Або. Из всех провожавших его было единственное существо, которое со слезами на глазах следило за ним до тех пор, пока за поворотом дороги не исчезло его голубое перо, -- это была дочь жестокого управляющего, кроткая, светлокудрая Грета.

 Едва граф исчез, как местер Адам позвал к себе своих надсмотрщиков.

 -- Долой пиво! -- крикнул он. -- Давайте сюда телегу, в которой возят преступников. Везите Нильса в тюрьму. Восемь человек из самых неспокойных отдать в рекруты. Мальчика из Лампи запереть в мельнице, а его мать сию же минуту выгнать из ее торпа.

 Всех присутствующих охватил ужас, и они оцепенели, пораженные неожиданностью. Только женщина из Лампи осмелилась поднять свой голос.

 -- Горе, горе! -- воскликнула она. Горе неверному управляющему.

* * *

 1656 год был для Финляндии тяжелым во многих отношениях. Неприятель ворвался в Карелию, где опустошал все; вот тогда-то выборгские гимназисты мужественно встали на защиту города. Во многих местностях был неурожай, ждали чуму, война поглощала всех способных владеть оружием мужчин, каких только можно было отправлять туда. Король, вопреки закону, выписал не только тех рекрут, которые полагались на этот год, но также и тех, которые должны были служить на следующий год. Народ роптал, и его возбуждали также тайно подсылаемые агитаторы. Его верность королю осталась непоколебленной, но под давлением нужды и голода в некоторых местностях народ прислушивался к тем людям, которые старались убедить их в том, что новый набор делается без ведома короля, по произволу чиновников; а чиновники заботятся только о своей выгоде и хотят продать рекрутов датчанам или русским. И вот, то тут, то там, стали вспыхивать маленькие возмущения, и народ противился набору, который сопровождался или насилием с той и с другой стороны, или, в редких случаях, только после самых убедительных уговоров, кончался мирно.

 Местность, в которой находился замок Майниеми, где народ был возбужден и доведен до нищеты многолетним угнетением, представляла собою легко воспламеняемый материал. В тот день, когда граф Бернхард уехал в Або, поздно вечером через пролив к избушке Черной Яны быстро переправлялась лодка с двумя мужчинами и одной женщиной. Старуха спала или притворялась, что спит, и ее подняли несколькими сильными ударами в дверь, после чего она была принуждена впустить к себе поздних гостей.

 -- Уж не вселился ли в вас нечистый, -- ворчала она, -- что вы не даете людям покоя в такой поздний час! Или вы забыли, что вас самих уже в четыре часа утра разбудит хлыст управляющего?

 -- Вот именно потому, что мы так хорошо это знаем, мы и пришли к тебе, -- ответила женщина из Лампи, которая сопровождала мужчин. -- Хлыст управляющего никогда уже. больше не будет нас будить, и в этом ты должна помочь, нам, Яна.

 -- Я! -- воскликнула старуха с притворным изумлением, прекрасно понимая о чем идет речь.

 -- Именно ты, -- повторила женщина. -- На долгие объяснения у нас времени нет. Нильса из Арвио отправили в тюрьму, моего сына Пера заперли в мельницу, меня выгнали из моего торпа, а когда взойдет солнце, то этих двоих и еще шестеро человек отошлют в Або, где отдадут в солдаты.

 -- Да мне-то какое дело до всего этого! Я должна быть довольна и благодарить Бога за то, что меня не выгоняют из моей хижины!

 -- Как хочешь, -- ответила женщина решительно и таинственно, -- но ты должна погубить местера Адама еще в эту ночь.

 -- Да вы с ума сошли! Погубить управляющего!

 -- Послушай, Черная Яна, напрасно ты притворяешься такой, невинной. Всякий знает, что ты умеешь колдовать как для хорошего, так и для дурного. Твоя слава почти так же велика, как слава Пу-Юмала, и многие считают тебя добрее Вальборг Кюни из Тюрвиса, а потому ты совсем напрасно притворяешься такой глупой. Приготовь сейчас же снадобье, которое мы в эту же ночь бросим в окно управляющему, а когда наступит, утро, то его найдут мертвым в его постели.

 -- Убирайтесь подобру-поздорову! Я вижу, что вы заглянули на самое дно пивной бочки! -- крикнула Яна с раздражением.

 -- А, так ты вот как! -- сказали крестьяне с угрозой. -- Уж не думаешь ли ты, что мы пришли сюда для того, чтобы позволять смеяться над собой? Нет, старуха, теперь пришла беда, и тебе от нас не отвертеться. Если ты не сделаешь сейчас же того, чего от тебя требуют, то мы подожжем твою жалкую избушку с четырех углов и зажарим тебя, старую чертовку, на твоем собственном огне.

 Яна испытующе посмотрела на своих гостей и поняла, что они доведены до отчаяния, и что суеверие в них настолько сильно, что они способны исполнить свою угрозу.

 -- Ну, ладно, -- сказала она после некоторого колебания, -- я исполню ваше желание, но только не сегодня ночью. Неужели вы думаете, что погубить человека так же легко, как утопить котенка? Уж не думаете ли вы, что у меня здесь в избе растут волшебные травы, и что у меня всегда есть наготове драконова кровь? Правда, кости мертвецов у меня найдутся, есть у меня также головы ящериц и лягушечьи ноги, но откуда мне сейчас же достать кладбищенской земли, совиное сердце и жало ехидны? Нет, вам придется отложить эту затею. Нам придется подождать новолуния, потому что в полнолуние травы теряют свою силу и не приносят вреда, а, напротив, излечивают. Возвращайтесь-ка через две недели.

 Крестьяне казались смущенными.

 -- Через две недели нас уже будут везти к полякам, -- сказали они.

 -- Да чего же вы тут стоите и нюни распускаете! -- воскликнула женщина из Лампи, самая смелая и наиболее отмаявшаяся -из всех. -- Если нельзя помочь делу колдовством, то в запасе остаются еще руки. Скорее в лодку! До полуночи остается еще целый час. Прежде чем петух закричит в первый раз, -мы нападем на управляющего, все сорок человек за раз, и разнесем его дом в щепки!

 Крестьяне не сдались сразу и задумались над этим предложением, -- риск был слишком велик. Но тут Яна приняла на себя роль -посредницы -и сказала:

 -- Мне кажется, что лучше всего, чтобы несколько человек сейчас же ночью отправились в Або жаловаться губернатору. Может быть, молодой граф еще там, и тогда вы положите конец самоуправству управляющего и добьетесь правды.

 -- Хороша правда! -- воскликнула женщина из Лампи с горечью. -- С таким же успехом можно жаловаться на град, который побивает наш посев, и на мороз, который губит рожь, когда она колосится! Скорее можно добиться правды от града и от мороза, нежели от этих важных господ, которым -нет никакого дела до нашего брата. Нет, горе тому из нас, кто в наше время -не умеет сам себе помочь! Поделом таким людям, если из их рта вырывают последние крохи хлеба, выпрягают последнюю лошаденку из телеги, уводят последнюю корову из хлева и отнимают детей! Жалкие вы трусы, вы терпите такое насилие, и у вас не хватает мужества с полным правом возвратить удар, который вам нанесли, забыв всякую справедливость!

 -- Если бы нам удалось поднять всю деревню Арвио и всех жителей Лампи и собрать всех сегодня же ночью, то нас было бы пятьдесят-шестьдесят человек, -- заметил один из крестьян, как бы обдумывая что-то.

 -- А на дворе у управляющего, не считая Греты и служанки, только трое надсмотрщиков, да он сам, -- соображал второй крестьянин. -- Но если он ударит в набат, то к нему на помощь из замка прибегут еще десять или двенадцать человек.

 -- Двенадцать да четыре -- шестнадцать, -- считала женщина из Лампи. -- Тех шестнадцать, а вас, по крайней мере, пятьдесят человек! И вы еще раздумываете! Делайте со мной, что хотите, но я -- не я, если не расскажу в будущее воскресенье народу, который соберется возле церкви, какие вы трусы; и над вами будут смеяться все, даже маленькие дети.

 --- Скорее в лодку, -- воскликнули оба крестьянина, финское равнодушие которых понемногу исчезло, под напором возбуждающих слов женщины. И они наконец дошли до того состояния, когда люди не столько думают об опасности, сколько о правоте своего дела. Вскоре все трое высадились снова на противоположном берегу.

 Яна смотрела вслед удалявшейся лодке и задумчиво качала головой.

 -- Все, взявшие меч, мечом погибнут! -- сказала она тихо про себя. -- Неужели же в Финляндии нельзя добиться правды иначе, как только кровавым насилием? Но Грету надо спасти. Да будет милостив Бог к ее отцу, если им действительно удастся завладеть им.

 При этих словах Яна отвязала маленькую лодку, которая скрывалась у берега между камнями, и быстро, но неслышно работая веслами, она переправилась на тот же берег, где только что вышли крестьяне, возмутившиеся против управляющего. Ночь была тихая, только с опушки леса доносился крик коростеля, и он смешивался с легким плеском волн, которые разбивались о дремлющие берега.

-----------------------------------------------------------------------------

 Источник текста: Сборник финляндской литературы / Под ред. В. Брюсова и М. Горького. -- Петроград: Парус, 1917. -- 490 с.; 21 см. -- С. 108--134.