В один прекрасный весенний день в конце мая 1656 года в одном из юго-западных приморских приходов Финляндии по узкой тропинке пробирался одинокий всадник. Его лица почти не было видно из-под широких полей шляпы, с которой спускалось небольшое голубое перо, мягко развевавшееся по ветру и указывавшее на то, что всадник благородного происхождения и что он, во всяком случае, воин. Этому предположению не противоречило богато расшитое седло; серебряные стремена и изящные желтые ботфорты с позолоченными шпорами. Короткий плащ из темного бархата скрывал фигуру всадника, но судя по его ловким движениям и по тому нетерпению, с которым он отводил свешивавшиеся ветви берез, преграждавшие ему дорогу, можно было заключить, что это юноша, который еще не привык спокойно относиться к препятствиям на жизненном пути. Однако, мелкий лес стал настолько густ, и полуобнаженные ветви берез настолько назойливы, что всадник должен был наконец спешиться и вести под уздцы своего коня через стволы упавших деревьев и густые заросли кустарника. Но вот наконец между зеленью засверкала вода, и вскоре открылся вид на зеркальную поверхность залива, освещенного солнцем; этот глубокий залив был одним из очаровательных капризов моря, которыми так часто можно любоваться на этом побережье Финляндии. Эта картина скорее напоминала озеро, нежели море; берега извивались необыкновенно прихотливо, то заключая водяную поверхность в тесные бухты и узкие проливы, то вдруг расширяясь и открывая воде широкий простор.

 Всадник бросил нетерпеливый и испытующий взор на море и стал прислушиваться. Вскоре из-за зеленого мыса послышался ясный, свежий голос, который пел одну из песен веселых и вместе с тем печальных, родившихся, подобно водяным лилиям, на берету моря и созданных волнами и одиночеством, неизвестно как и когда. Можно было различить следующие слова:

 Тебя ждала я, друг мой милый,

 Как птичка ждет сиянья дня...

 При звуках этой песни юноша снял с себя шляпу и несколько раз помахал ею в воздухе. При этом он обнажил голову с прекрасными иссиня-черными волосами и открыл прелестное лицо в самом расцвете молодости, на котором сверкали черные глаза, такие живые и жгучие, какие могут быть только у южан. Над его верхней губой едва заметно пробивался пушок; его губы, которым время и жизнь, быть может, впоследствии придадут горькое выражение, теперь носили отпечаток юной свежести. Но вот из-за мыса словно стрела вылетела лодка с сидящей в ней девушкой, которая пела начало следующей песни:

 В душе тоска, и сердце бьется,

 Как бьются волны о скалу...

 Но тут она заметила на берету молодого человека, и пение ее вдруг оборвалось, но зато тем быстрее начала она грести, и лодка понеслась так, что под носом зашипела вода. С легкостью водяной птицы несся челн по заливу; и скоро он причалил к тому месту, где стоял молодой незнакомец. Привязав лошадь к стволу дерева, он ждал приближения лодки и ухватился за нее, чтобы она не толкнулась о берег, затем он с силой оттолкнул ее от берега и в то же время прыгнул в нее и сел на узкую скамью рядом с молодой девушкой. Он взял у нее одно весло, и они начали грести вдвоем, направляясь к острову, который находился вблизи против берега. Они обменялись немногими словами, но видно было по неровной гребле, что то один, то другой, а иногда и оба за раз забывались. Они употребили почти полчаса на то, чтобы переправиться через тот же пролив, через который молодая девушка только что переправилась менее чем в десять минут. Раз как-то случилось даже, что юноша совсем перестал грести, а так как молодая девушка продолжала работать веслом, то лодка начала вертеться на одном месте.

 -- Нет, -- засмеялась девушка, -- это никуда не годится! Вы совсем не умеете владеть веслом. Почему же вы не гребете?

 -- Потому что я смотрю на тебя, -- ответил юноша невинно, но вместе с тем так задушевно, что щеки молодой девушки ярко зарделись.

 -- Дайте мне ваше весло; мне будет удобнее грести двумя веслами.

 -- Ну, хорошо, греби, а я буду править.

 И с этими словами юноша пересел на корму и мечтательно устремил свои блестящие глаза на белокурую головку молодой девушки, нежные черты лица которой были полной противоположностью его чертам. Теперь дело пошло лучше, и лодка быстро понеслась вперед, потому что молодая девушка усердно гребла, не смея поднять своих глаз из боязни встретить его жгучий взор, который он не сводил с нее. Наконец она собралась с духом и сказала с оттенком досады:

 -- Если вы так будете смотреть на меня, то я перестану грести. Зачем вы так на меня смотрите?

 -- Потому что ты такая прелестная.

 -- Вы это находите? -- спросила молодая девушка, задорно закидывая свою головку. -- Знаете, что мне говорила мама, когда я была маленькой и смотрелась в зеркало? Кошечка хорошенькая, но не ты, говорила она.

 -- Но ты стала гораздо красивее с тех пор, как мы не видались. Подумай, Грета, ведь прошло целых два года с тех пор, как я видел тебя в последний раз в Майниеми. Да и теперь мне не удалось бы увидать тебя, если бы Яна не шепнула мне в замке, что ты будешь сегодня здесь, где мы и раньше виделись с тобой. Но ты не сказала мне ни одного доброго слова; ты такая нехорошая сегодня, ты злая. Ты не любишь меня больше ...

 -- Стоит ли говорить обо мне? Ведь вы так долго были в Стокгольме, вы были пажем у королевы Керстин и были при дворе короля... Разве будете вы обращать внимание на такую простую девушку ... Никогда не поверю я этому!

 -- Стокгольм ... Да, об этом есть кое-что порассказать. И когда-нибудь я расскажу тебе. Но знаешь ли ты, что я уже завтра отправляюсь на войну в Польшу?

 -- Что вы говорите? Вы отправляетесь на войну? Но ведь вы так молоды, вам всего семнадцать лет! Неужели вы будете убивать людей и, может быть, сами будете убиты? Фи, это безбожно, это отвратительно... -- И при этих словах Грета перестала грести, и лодка почти остановилась.

 -- Вот видишь ли, -- продолжал юноша серьезно, -- нас война -и на родине, и там далеко. Левенхаупт -двинулся на русских к Выборгу, и вначале предполагалось, что я последую за ним. Но мой отец написал из Польши, чтобы я ехал туда, -- ведь ты знаешь, он состоит полковником при штабе короля. Послезавтра отправляется корабль из Або в Ригу, и вот я приехал сюда, чтобы попрощаться с тобой и со своим родным домом. Но ты отталкиваешь меня, ты ненавидишь меня... Ты даже не говоришь мне больше ты...

 -- Как же мне говорить вам ты. Вы такой важный господин ... граф, а ваша мать была княжной...

 -- А моя бабушка была крестьянской дочерью... Ведь ты не знаешь -нашей родословной. Да, это правда, мой отец достиг очень высокого положения, благодаря королеве Кристине и своим подвигам, а также благодаря тем богатствам, которые он приобрел во время немецкой войны и благодаря моей матери. Правда, что он гордый, очень гордый, и, может быть, что и я такой же гордый, как и он. Но когда я смотрю на тебя и вспоминаю, как мы играли с тобой, когда были детьми, и как сильно мы любили друг друга, и когда я думаю о том, что среди всего великолепия придворной жизни всегда носил твой образ в своем сердце и ты осталась для меня моей первой, единственной и -вечной любовью, тогда, Грета, я забываю, что ты не более, как дочь управляющего, а я Бернхардт, граф Бертельшёльдт; я совсем забываю о том, что я когда-нибудь получу в наследство три прихода в Финляндии и три города в Лифляндии, а также унаследую титул немецкого владетельного князя от моей матери, -- какое мне дело до всего этого, если ты больше не любишь меня и не называешь меня больше своим милым Бернхардом, как раньше, когда ты обещала быть моей и любить меня всю жизнь. Скажи, неужели ты забыла меня, пока меня здесь не было?

 Говоря это, юноша смотрел на нее с выражением такой безграничной любви в своих темных глазах, этом южном наследии, полученном им от матери, и он был в это мгновение так обворожительно прекрасен, что бедная Грета, вместо ответа, принялась опять грести с такой силой и так успешно, что лодка в следующее мгновение сильно ударилась о берег, и в корму захлестнула вода. Девушка быстро выскочила из лодки и, протягивая своему рыцарю руку, она со смехом сказала, что плащ его совсем мокрый. Однако, как не старалась она незаметно поднести к глазам кончик платка, который был у нее на шее, молодой граф заметил две ясные предательские слезы, которые скатились по ее розовым щекам.

 -- Пойдем в эту избушку, -- сказала она быстро, указывая на разрушенную хижину, которую наполовину скрывали березы и клены и которая едва виднелась на некотором расстоянии от берега.

 Юноша не удерживал ее, но, не выходя из лодки, он оттолкнулся от берега.

 -- Иди к Яне! -- сказал он. -- Зачем мне итти с тобой, раз ты меня больше не любишь?

 -- Что вы хотите делать! -- смущенно воскликнула молодая девушка, пораженная и в то же время раздосадованная. -- Ведь лодка почти наполнена водой; ведь она перевернется!

 -- Не все ли равно, где я умру, здесь или в Польше, раз тебе нет больше никакого дела до меня!

 И при этом юноша покачнулся нечаянно или нарочно, так что лодка зачерпнула еще больше воды и едва держалась на поверхности.

 -- Как можете вы быть таким злым! -- воскликнула девушка, тщетно стараясь сохранить спокойствие. -- Подъезжайте скорее, выходите на берег, я вам что-то скажу.

 -- Не выйду до тех пор, пока ты не скажешь мне "ты" и не пообещаешь любить меня, как прежде.

 -- Ну, хорошо... Бернхард, ты самый противный мальчик, какого я когда-либо знала, и все-таки я не могу не любить тебя ...

 Услыша это, молодой граф быстро причалил к берегу, но в то же мгновение лодка перевернулась. Молодая девушка громко вскрикнула, но опасности почти не было никакой -- глубина у берега была не более локтя, и юноша в два прыжка очутился на берегу и бросился Грете на шею. И оба разразились слезами, и они плакали так, как только можно плакать в семнадцать лет, когда юное сердце полно любовью.