К линии наших постов мы добрались еще до темноты. Я соскочил со своей кобылы Геммы, которую мой денщик называл, конечно, Эммой, и передал главнокомандующему свой набросок и сообщил свои наблюдения.

 Скоро наступила ночь, а вместе с ней взошел на небо полный месяц. Но в сущности ночи не было. Вечер и утро, отделенные друг от друга только несколькими часами сумерек, почти встречались, как бы лобызая друг другу румяные уста.

 Главнокомандующий приказал выступить в три часа утра. Чтобы вздремнуть хоть немного, он опустился в старое широкое кресло. Пока он отдыхал, начальник штаба громко диктовал распорядок предстоящего сражения, а съехавшиеся отовсюду адъютанты -- не менее ста человек -- усердно записывали за ним. Фонари, свечи и наскоро сооруженные факелы ярко освещали узкий круг на полу сарая. Полковник читал медленно, отчеканивая каждое слово, без понижений и повышений, и всякий крючочек зацеплялся за свою петельку, и все шло в порядке, как в безукоризненном часовом механизме. Но чтеца часто прерывали прибывавшие офицеры и ординарцы, которые заполняли проход в сарай, как пчелы у входа в улей, то входя, то выходя, протискиваясь, хочется сказать -- расправляя или складывая свои крылья. Когда один из них подходил полковник останавливался, прочитывал переданную ему записку или слушал устный доклад, чтобы потом тотчас же продолжать свою диктовку, возобновив ее с того самого слова, на котором его прервали. Один раз он велел мне разбудить генерала, чтобы получить от него какое-то разрешение, которое он сам дать не мог. Главнокомандующий приказал непременно разбудить его, если произойдет какое-нибудь важное событие или случится что-нибудь неожиданное. Я очень осторожно и тихо вошел к нему. Раз я должен был его разбудить, было бы лучше, если бы я сразу с шумом отворил дверь. Но таковы мы все: я подошел к нему даже на цыпочках. Слабо освещенный лампой, сидел он в кресле, подперев голову левой рукой, опершись локтями на ручку кресла. Он спал. Я не решался его разбудить; но делать было нечего, и я осторожно прикоснулся пальцем к его плечу:

 -- Ваше высокопревосходительство, вы приказали...

 Он уже был на ногах и, улыбаясь своей милой улыбкой, сказал:

 -- Ну, в чем же дело?

 И тотчас же дал мне совершенно определенный, ясный ответ, без всяких колебаний.

 В три часа мы сели на коней. Я опять ехал на своей кобыле Гемме-Эмме. Она была прекрасным скакуном, имела хороший ход и была, я знал это, очень вынослива.

 В ту минуту, когда начальник штаба вкладывал ногу в стремя, оно лопнуло. Никогда не забуду медленно произнесенных, холодно-насмешливых слов, с которыми он обратился к побледневшему денщику. Тысячу раз было бы лучше хорошенько выругать или даже потянуть его за ухо, и добродушный крестьянский парень, который был обыкновенно так внимателен к своим обязанностям, был бы достаточно больно наказан. Генералу, который был свидетелем всей этой сцены, она была, очевидно, не по душе; он поспешил тронуть своего гнедого.

 И мы вступили в общий водоворот. Назойливо мелькали в мозгу моем кадрили, и я непрестанно мысленно повторял:

 En avant deux.

 ChaНne des cavaliers.

 Balancez!

 Demi-chaНne anglaise.

 Traversez.

 Retraversez.

 Chassez-croisez.

 Toutes les dames traversez, les cavaliers au milieu.

 Retraversez.

 Balancez, en ligne Ю quatre.

 Demi-ronde Ю gauche...

 Это было невыносимо. Меня отвлек толстый гусарский майор. Весело, радостно, как всегда, балагурил, шутил он, щекотал свою лошадь за ушами, рассказывал, что он эту ночь "чрезвычайно хорошо спал целый час на двух сундуках аудитора. Потом предложил мне бутылку, которую он вытащил из бокового кармана своего седла. Я прикладываюсь к ней, но не проглатываю ни единой капли. Она пуста. Майор, любивший подобные шутки, хохотал и от удовольствия хлопал себя по ляжкам. Сердиться было не к чему! И тотчас -- мы все это знали -- жизнерадостный гусар вынул другую бутылку прекраснейшего вина. Надо было его наказать, и я наполовину опустошил ее, сделав большой, продолжительный глоток, такой, что слезы выступили "из-под ногтей", как говаривал мой чудесный старик, сержант Чичан.

 Главнокомандующий в конце своего приказа говорил: донесения застанут меня, если обстоятельства не принудят переменить стоянку, до 7 часов утра у поста номер 13.

 Туда-то мы и направлялись теперь.

 Мы остановились там, где накануне впервые увидали L'arbre.

 Все было в движении.

 Танец начался: En avant deux.

 Отдельные выстрелы раздаются круглые сутки, когда две огромных армии стоят друг против друга и хотят приветствовать друг друга. Грохочет то здесь, то там, часто на далеком расстоянии.

 Часы показывали 5 часов 37 минут утра, когда послышалась первая частая трескотня. По временам сквозь ружейную пальбу раздавались уже одинокие пушечные выстрелы. Мы сидели все на своих лошадях, смотрели в бинокли и внимательно следили в юго-восточном направлении, где сквозь клубы дыма виднелась железная фабрика. Мы видели также те густые, серовато-жёлтые, медленно подымающиеся и медленно расходящиеся облачка, которые подымают разорвавшиеся гранаты, когда они разрывают вокруг себя песок. Я опустил бинокль и еще раз глазами и рукой исследовал стремена, подпругу и ремни: я знал, что я должен был быть наготове. И я мысленно говорил моей кобыле: "Ну, старуха, не выдавай! Не подведи!"

 Лицо генерала слегка изменилось, ласковая улыбка исчезла; губы все больше и больше смыкались. Его рука быстро скользнула три-четыре раза по гриве, он довольно резко рванул своего гнедого, когда тот, вытянув переднюю ногу пожелал почесать ее зубами. Полковник стоял недвижим: он рассчитывал. "Вот увидите, он сейчас вытащит свой карманный циркуль, за ним последуют таблицы логарифм", -- прошипел мне майор в ухо. За нами граф Кьеркеванден ожидал со своими уланами.

 Сражение у фабрики как будто не подвигалось. Очевидно, она была сильно укреплена. Все злее, все громче боролись два противника.

 Главнокомандующий крикнул мне:

 -- Поезжайте к фабрике и привезите мне, пожалуйста, полный доклад о ходе дела.

 -- Слушаю, ваше превосходительство.

 Уже по дороге к фабрике я вдруг услышал оживленную стрельбу на северо-востоке, около замка.

 Я резко, продолжительно свистнул. Моя кобыла знала этот свист и понеслась так, что копыта ее все короче и короче ударялись о землю. Какое счастье! Какая радость!

 Как раз, когда я подъехал, фабрика была взята нами. Я спросил, кто здесь старший. Мне указали на очень тощего генерала. Я поехал прямо к нему. У него в глазу был вставлен монокль. Щека, вследствие этого несколько искривленная, придавала всему лицу выражение какой-то улыбки, он бранился направо и налево; однако все-таки, когда я передал ему приказ главнокомандующего, ответил мне совершенно спокойно. Еще не успел он изложить мне положение вещей, когда неприятель с новыми силами пошел на приступ. Генерал и я очутились в самом центре борьбы. И как это произошло -- один Господь ведает, -- генерал и я оказались, вместе с защищающимися батальонами, в обширном, высоком, главном фабричном здании. Мне удалось вместе с собой втянуть туда свою лошадь. Мы были совершенно окружены. Никогда не забуду я этого адского шума, этого страшного гула. Вражеские гранаты непрестанно, беспрерывно попадали в фабрику, перелетая через наши головы. По временам они разрывались на огромных, тяжелых наковальнях: какой грохот!... Орудийная пальба вдруг затихла. Французы делали последнее усилие. Из забаррикадированных дверей, из окон, из наскоро выломанных бойниц, из пробитой крыши наша пехота производила бешеную стрельбу пачками. И тут в последнюю, самую решительную минуту, к нам подоспела помощь. Мы могли выйти из фабрики. Враг был снова отброшен. Моей кобылы и меня не коснулся ни единый осколок гранаты. Теперь я мог отправиться назад к главнокомандующему с радостной вестью. Но я все еще был в общей путанице. Мне стоило больших усилий провести мою лошадь сквозь густые ряды идущих мне навстречу. Я видел, как генерал, у которого была убита лошадь, схватился за грудь и упал. Даже в такую ужасную минуту он не выронил монокля. Молодой белокурый адъютант с развевающимися бакенбардами только что примчал откуда-то; он ищет, ищет... хочет задержать свою лошадь... но вдруг выпускает повод, высоко вскидывает руками, раза два качнувшись из стороны в сторону, как медленно освобождающийся воздушный шар, и падает, как сноп, на землю. Но, право же, мне теперь некогда заниматься наблюдениями. Мне надо миновать тьму всяких препятствий. Мне надо перебраться через ружейные дула, колеса, железо, плуги, каски, подковы, ранцы. Вот я снова запутался в целом обозе военных снарядов. Я ругаюсь, как сапожник. "Какая собака орет там?" -- слышу я грубый, низкий голос; но я уже освободился из этой сумятицы и лечу к главнокомандующему, делая на финише поводьями кругообразные движения, как во время скачек.

 Я рапортую и меняю лошадь. От моей Геммы-Эммы валит пар, как из парового котла...

 И снова все наше внимание направлено на железную фабрику, которую опять отбивает враг. То и дело подходят туда новые неприятельские войска. Главнокомандующий посылает своего адъютанта с 192 пехотной дивизией, стоящей в резерве, с приказанием немедленно отправиться туда, чтобы дать вздохнуть.

 У замка мы также не выиграли ни пяди. Неприятель крепко держал его в своих руках. Генерал послал меня туда за сведениями, приказав мне, чтобы на обратном пути я ехал к "дереву", к которому он сам хотел теперь отправиться.

 Все больше и больше казалось теперь, что друг и враг как бы принуждаемые сверхъестественной силой, смотрели на это дерево, как на место, где должна решиться судьба их. К нему отовсюду тянулись плотные толпы всадников.

 У замка было жарко. Как два бешеных зверя, -- боролись противники. Какой-то маленький генерал в золотых очках и с совершенно белыми, коротко остриженными волосами руководил здесь битвой и старался всячески оттеснить неприятеля. В ту минуту, когда я встретился с ним, лошадь его, вытянув шею наткнулась на сук. На резком тюрингенском диалекте он нервно дернув поводьями, проговорил: "Эй, ты, порт!" На меня он грубо набросился, когда я передал ему мое поручение. Он, мол, каждые полчаса посылает его превосходительству вестового с донесением о ходе сражения. И вдруг он как будто совершенно неожиданно еще больше рассердился на кого-то, воскликнув: "Эге, вот мы сейчас задушим этого негодяя! "С этими словами он ринулся к знаменоносцу, вырвал у него священное знамя и высоко поднял его над головой, размахивая во все стороны. Всем барабанщикам и рожечникам он отдал приказ бить и играть на приступ, и так двинулся в последний бой. Я остался около него, чтобы узнать, каков будет конец битвы. Ни одна пуля не попала ни в нас, ни в наших лошадей. И под сенью знамени, которым все еще размахивал во все стороны храбрый маленький генерал, я вместе с ним шел прямо в пасть чудовищному дракону.

 И тут неожиданно столкнулся я со своей прежней ротой. Она встретила меня криками ура. Сержант подскочил ко мне и сообщил мне, задыхаясь, что командир их только что упал. Я обнажил свою саблю. И в виду того, что я все равно должен был выжидать окончания дела, было безразлично, буду ли я плыть по течению, или поведу к победе моих бывших солдат. Я уверен, главнокомандующий простит меня, когда я позднее выясню ему, как обстояло дело.

 При таком "последнем" штурме, при таком "последнем" напряжении всех физических и душевных сил исчезает всякое чинопочитание. Во всяком немецком солдате, будь он начальник или подчиненный, живет одно только желание, одна мысль: враг должен быть попран!..

 И все спуталось. С моей ротой смешались солдаты других войск. Как они сюда попали, они не знали. Около меня справа летит молодой офицер, с совершенно детским лицом, я никогда раньше не видал его: он из другого полка. Его глаза горят, широко раскрыты. Наклонившись, он непрерывно тычет саблей перед собой; другой вытянутой рукой он тоже непрерывно указывает куда-то. Так мчит он, подобно духу мщения, прямо в пасть зверя. Слева, равномерно ударяя в барабан, не ускоряя и не замедляя темпа, рядом со мной шагает мой барабанщик, Франке. По временам он заглядывает мне в лицо. О другом он ни о чем не заботится; он барабанит, барабанит, барабанит без конца, ни сильнее, ни слабее, не ускоряя и не замедляя... Вперед! Только вперед!...

 Одно единственное, общее, всю землю охватившее, реву подобное ура было концом всего. Мы у цели. Где? Я не знаю. У какой-то садовой стены, в парке, на грядках роз, в кустарниках, у какой-то беседки... Человек против человека... Сабля и ружье, и приклад, и револьвер, кулаки и зубы, мясо в мясо...

 На пруду, который мы обегаем, переплываем, переходим вброд, мечется, я ясно это помню, испуганный лебедь с растопыренными крыльями. Какой-то мушкетер, падая, инстинктивно хватается за него. Он бьет своими железными крыльями, белые перья его уже запятнаны кровью... Мимо! вперед!.. Мы на другом краю сада... Около меня, у небольшого возвышения карабкается одна батарея. Одни лошади падают, спутываясь при падении с другими. Солдаты помогают при колесах, хватаются за спицы, снимают орудие с передка, поворачивают, двигают, толкают... Дело налаживается. В эту минуту командир летит кувырком с лошади. Тотчас же старший офицер кричит: "Слушай мою ком..." -- "манду" он проглотил, потому что его проглотила смерть... Кровавое дело свершилось. Французы отступили. Я должен ехать к своему генералу. Около горящего замка я встречаюсь с маленьким генералом в золотых очках и с белыми, как снег, короткими волосами. Он кричит мне: "Эти негодяи мне..."

 Я поехал к "дереву" для доклада главнокомандующему. Я и нашел его там.

 Вся свита стояла в тени у исполинского ясеня. Маленькая землянка, лужайка со всеми своими цветами и травами, весь этот клочок земли был такой свежий, такой нетронутый, такой мирный. Ноги человеческой еще не было сегодня на нем! Когда я подъехал, генерал ласково разговаривал с девушкой, которая, как и вчера, держала за ручку ребенка. Внимательно слушая генерала, она все-таки искоса поглядывала на графа с его расшитым воротником. И столетний старик ковылял, как вчера, веселый, со своей радостно-безумной улыбкой, пережевывая что-то своими беззубыми деснами.