С самого начала боя, глаза всех были обращены к дереву. Казалось, все и все направлялось туда.

 Неприятельская конница, которая уже несколько часов назад появилась, угрожая, теперь стала тоже приближаться к нему. Она, очевидно, хотела прийти на помощь своей на всех пунктах отброшенной пехоте. Острый взгляд главнокомандующего давно уже видел, что надо попробовать прорваться. Поэтому он отдал приказ собраться четырем кавалерийским бригадам; теперь эта могучая масса приближается, и, по всей вероятности, у "дерева", на широкой равнине должна быть решена судьба этого дня.

 Со всех сторон летели адъютанты и ординарцы, на сияющих радостных лицах которых уже издалека можно было прочесть, что враг отступил по всей линии.

 Еще один раз попробовал было он с помощью кавалерии доставить победу своим знаменам.

 Было пять часов вечера; мы видели, как от неприятельского войска справа и слева отделялись маленькие отряды, как бы маленькие вереницы из неисчислимой птичьей стаи, и все они шли прямо на нас, чтобы наброситься на нашу пехоту, которая, наконец, показалась из замка.

 Все ближе сходились оба ряда. Более величественного зрелища я никогда не видел. Сердце художника пришло бы в восторг.

 За обоими войсками ползло и подымалось огромное желто-серое облако пыли. Оно немного наклонялось вперед, похожее на султан перьев на шлеме кентавра. На однотонном фоне его ярко горел исполинский поток войска, переливающийся, сверкающий золотом, серебром, железом, сталью, красными, голубыми и желтыми красками и льющийся под ослепительными лучами солнца.

 В то время как со стороны французских войск все яснее и яснее неслись к нам звуки веселых маршей, от нашей кавалерии до нас долетали только одни сигналы, -- сигналы, которые содержат в себе целый мир поэзии.

 Скрывать с обеих сторон было нечего, незамеченными подойти друг к другу не позволяла большая плоская равнина, поэтому отовсюду гремела музыка, раздавались сигналы и громкая команда.

 И все быстрее приближались друг к другу вражеские силы. Теперь мы могли уж различать изгибы и извороты и даже отдельных всадников и лошадей.

 И все ближе наступали друг на друга враги. Неясное ржанье, фырканье, скрип и лязг заглушали отдельные звуки. И человек и животное резче и определеннее вырисовывались.

 Теперь они уже совсем близки друг к другу. И двадцать тысяч свежих, цветущих, полных сил мужчин готовятся еще раз к бешеному натиску.

 Р-ы-ы-сью!

 Галопом марш!

 Трубные звуки.

 .................................................

 Генерал и мы все в течение всего этого времени спокойно стояли под ясенем. Теперь главнокомандующий воскликнул: "Сабли наголо, господа офицеры!" И палаши, шпаги и сабли радостно взвились из ножен, как освобожденные жаждущие крови сокола.

 Французы раньше подошли к холму, чем наши.

 Не дожидаясь команды, ринулся граф Кьеркеванден с горстью своих улан в многотысячное море людское.

 Из всей этой бури, из всего этого вихря, смешавшего воедино землю и воздух, я почти ничего не помню, хотя сам находился в центре его, кроме того, что в последнюю минуту я подскочил к генералу, чтобы охранить его по мере сил моих.

 Дико развевающаяся лохматая светлая грива темного жеребца, который передними копытами ударяет по голове лошадь генерала... Размахи палашей... Серебряные сабли, мелькающие среди черных беспокойных мелких волн кровавого озера- круги... Один раз передо мной вырисовалась фигура начальника штаба. Он мастерски поворачивает свою лошадь на месте. Он защищается с револьвером в руках, всякий раз сначала спокойно целя... Кто-то тянет меня назад; моя голова -- кивер свалился -- лежит на крупе моей лошади, близко около моих глаз чье-то черное лицо, белки больших глаз, жаркое дыхание, какой-то звон, маленькие золотые полумесяцы, ярко-красные пятна... Высоко поднятая рука с огненным мечом архистратига Михаила хочет меня зарубить; нет! вот она безвольно падает. Пустая бутылка из-под вина, брошенная майором, который рубится в некотором от меня расстоянии и который увидел смертельную опасность, угрожавшую мне, попала дикому африканцу прямо в нос... Ура! ура!.. Враг обращается в бегство.

 Генерал и мы все, весь его штаб, собираемся, в то время как наши все до последнего человека преследуют неприятеля. Никто не ранен серьезно. Только графа не хватает. Но у меня нет времени искать его: "Сабли в ножны, господа!" -- приказывает главнокомандующий, и злые сокола снова прячутся в свои клетки.

 Мы отправляемся в обратный путь коротким галопом. Я бросаю взгляд на дерево. Все смято.

 День наш.

 Да здравствует король!

 Когда я в полночь получил приказ привести далеко расположенный отряд войск, я поехал по большому песчаному полю, пересекая его поперек, как раз на том месте, где недавно бушевала кавалерия. Я поехал прямо к дереву. Ночь была светлая, и еще издалека можно было различить его. Каким молчаливым и мертвым казалось теперь это место. Далеко в поле падала тень большого ясеня, который неподвижно спал в эту чудную летнюю ночь. Всякая жизнь угасла кругом. Застряв ногами под убитой драгунской лошадью, лежал пятилетний ребенок, раздавленный, убитый, растоптанный. Вокруг его головки, отражаясь при свете луны в луже крови, разметались его белокурые волосики и окружали его как бы сиянием. Под кустом золотого дрока, цветы которого насквозь ' пропитаны были лунным светом, раскинувшись, лежал граф Кьеркеванден. Один удар в сердце убил этого счастливца наповал; он пал завидной смертью, смертью за короля и родину. Его голова лежала на коленях молодой девушки, которая была убита одним выстрелом. Она, верно, притащила сюда труп молодого офицера еще прежде, чем была смертельно ранена сама, а может уже со смертью в сердце своем. Улан, очевидно, упал неподалеку от дерева, когда он бросился в битву. Вчера он держал ее руки в своих, сегодня она, хоть и мертвая, крепко сжимала своими его руки. Темные раскосые азиатские глаза его уже потускнели, но все еще глядели на нее. Головой своей она прислонилась к стволу.

 Издалека неслось победное пение.

 Сколько молодой, здоровой крови медленно-медленно впитывала в себя земля! А между убитыми ковылял единственно оставшийся в живых, единственно сохранивший дыхание жизни... столетний старец со своей ласковой полубессмысленной улыбкой, с своим беззубым ртом, не перестающим жевать.

---------------------------------------------------

 Источник текста: журнал "Русская мысль", 1913, No 5, стр. 130--145