Разсказ Детлева фон-Лилиенкрона
Detlev von Lilienkron. Richtimgspunkt. Из сборника Kriegsnovellen.
Перевод Натальи Деген (Арабажиной)
Детлев фон-Лилиенкрон (1844 --1909 гг.), обновитель немецкой лирики, дал ряд замечательных новелл из военной жизни (Лилиенкрон принимал участие в походах 1866 г. и 1870--1871 гг.). Эти новеллы являются лучшим художественным изображением войны в немецкой литературе. Сам Лилиенкрон представлял в своей личности своеобразное смешение аристократа и бунтаря, военного и авантюриста, поэта и гуляки. (См. о нем в Русской Мысли статью А. Элиасберга кн. VIII 1910 г.).
Ред.
В двух боях и нескольких стычках имел я счастье стоять во главе своей роты. На завтра нам предстояло новое сражение. Мы стояли плотными массами друг против друга, неприятель и мы.
Было четыре часа дня. Я только что осмотрел ружья и сидел со своими офицерами в кустах орешника. Разговор вертелся вокруг последней стычки. Моя рота, потерявшая двух офицеров и сто семь человек, была кое-как пополнена. До тех пор, до прибытия новых солдат, идущих с родины, мне приходилось довольствоваться остатками. Каждый командир знает своих людей, их свойства, характер, способности, склонности, их семейные отношения. Он сроднился с ними: потому нечего удивляться, что у него в сердце болезненно отзываются потери тех, кого он с трудом воспитывал в мирное время. Во время войны начальники и подчиненные теснее сближаются, чем в мирное время. Это ясно само собой.
Мы сидели, загорелые как цыгане, в кустах орешника. Вокруг нас кишела лагерная жизнь. Из ротных котлов несся запах вареного парного мяса. Защищая одной рукой свои глаза от подымающегося пара, солдаты усердно ложками, прикрепленными к деревянным палкам снимали накипь. По временам, когда запах варева слишком сильно ударял им в нос, они делали странные гримасы. Мы надеялись через час насладиться этим не слишком-то деликатным кушаньем. Лагерное пиво, разлитое из бочек маркитантов, которые до сего дня следовали за нами по пятам, должно было сильно усладить яства.
Во время нашей оживленной беседы совершенно неожиданно пешком появился мой полковой командир и сообщил мне, что я назначен адъютантом к главнокомандующему, у которого за последние дни были убиты два офицера его штаба. С каким удовольствием остался бы я при своей роте!
Через несколько минут я собрал солдат, чтобы сообщить им о моем уходе и передать их новому командиру. Этот офицер и я, мы недолюбливали друг друга. Меня как будто кольнуло что-то в сердце, когда его тонкий, слишком громкий голос при обращении к роте коснулся моего слуха: "Рота, слушать мою команду!" Уже через полчаса я нашел главнокомандующего в одиноко стоящем крестьянском доме и явился к нему с рапортом. Он стоял, наклонившись над картой, усеянной длинными булавками с пестрыми головками. Вся его свита в почтительном расстоянии окружала его. Ближе других к нему был начальник штаба, к которому главнокомандующий то и дело обращался с вопросами; тот отвечал быстро и уверенно, ровным голосом, без повышений и понижений. Против начальника штаба, которого я знал еще по полку, у меня, что называется, был зуб. Его узкая, математически расчетливая душа, которая в мире знала только одну радость, радость счетов и расчетов, всегда внушала мне ужас. Его тусклое желтое лицо с вечно нахмуренным лбом, с бескровными, тонкими губами, которые никогда не смеялись и не улыбались, с холодными серыми глазами, казалось мне страшным. Генерал, как мне хорошо было известно, тоже чувствовал себя с ним не по душе. Только невероятная, совершенно неутомимая работоспособность, умение вполне отдаться долгу данной минуты и сдержанность этого офицера генерального штаба принуждали меня, как и всех других, уважать его.
Прочие штабные офицеры были также знакомы мне по полку. В особенности нежно любил я толстого, веселого, вечно смеющегося гусарского майора, который сохранял свою веселость и оживление при всех жизненных обстоятельствах. Когда генерал заметил меня, я пошел к нему навстречу и отрапортовал. Он сказал мне несколько любезных слов и заключил их по своему обыкновению несколько сухой, но не обидной остротой, которая всегда была у него наготове. Все и вся засмеялось -- мишенью его остроумия был я, только начальник штаба со строгим видом осмотрел меня, чтобы тотчас же своим острым, как бы колющим, почерком записать что-то в свою записную книжку.
Генерала я любил. Такой же серьезный и молчаливый, как и его начальник штаба, преданный исполнению своего долга, он давал людям много солнца и тепла, где мог, он помогал. Скольких легкомысленных юношей, которых горячая, беспокойная кровь увлекала с правого пути, он вновь направлял на него. Насколько я его знаю, я глубоко убежден, что, в сущности, он мало ценил людей, что он точно знал, чего ждать от каждого из них. И, тем не менее, он не ослабевал в своей кроткой любви к ним. Он был только слегка -- насмешник; но насмешки его были почти всегда безобидные. Если случалось, что в его присутствии кто-нибудь проявлял слитком большую глупость, из его колчана летели стрелы, причинявшие глубокие раны, но даже и в таких случаях раненый должен был простить ему за любезную улыбку, которой он заглаживал все.
Когда генерал отвлекся от своей карты и принял мой рапорт, он обратился к нам и сказал, что хочет лично осмотреть одно место, которое не совсем ясно ему было по планам. Поэтому он просит нас через полчаса быть готовыми следовать за ним. Мне он приказал распорядиться, чтобы эскадрон 7 уланского полка сопровождал нас.
Вскоре прибыли уланы со своими пиками, под командой графа Кьеркевандена. Генерал оставил этот эскадрон и на следующий день в свое личное распоряжение.
Граф Кьеркеванден -- до сих пор я не знал его -- был необыкновенно спокойный с виду, скромный офицер, с немного по-азиатски раскосыми глазами на изжелта-бледном лице.
-- Этот первый будет убит завтра; на лице его уже лежит отпечаток смерти! -- прошептал я на ухо толстому гусарскому майору. г
-- Ах, пустяки! -- отвечал тот, смеясь. Но сквозь его смех звучал легкий упрек мне.
Ровно в шесть часов генерал и мы все пустились в путь Мы почти с места взяли рысью, той равномерной, правильной рысью, которой хорошая лошадь без остановки может бежать мили. Эскадрон улан следовал за нами. Когда мы проезжали через бивуаки, села, усадьбы, со всех сторон к генералу спешили командиры отдельных частей, чтоб рапортовать ему. Те, кто был верхом, пришпоривали лошадей и мчали галопом. Всех их главнокомандующий благодарил, кланялся на ходу направо и налево или делал останавливающий жест рукой и тем самым освобождал их от рапорта. Иначе нам пришлось бы останавливаться ежеминутно.
Был знойный летний день, несколько смягченный сильным норд-остом. Мы ехали дальше и дальше. Сквозь клубы пыли поблескивали наши мундиры; мы ехали рысью, молча, генерал впереди нас, сквозь густые ряды солдат. Но все реже и реже становились они. Мы подъезжали уже к форпостам. Мало-помалу мы, так сказать, перешли от беззаботной, веселой лагерной жизни к войне, подтянулись и замкнулись в самих себя. Наконец, мы остановились у двойного поста полевого караула номер тринадцать. Оба солдата стояли, согласно предписанию, лицом к врагу, рядом с генералом. Подошел старший офицер и отрапортовал. Его ответы на вопросы главнокомандующего были уверенные и ясные. Было приятно его слушать.
Главнокомандующий, который заглянул в свою карту, попросил его объяснить ему, где находилась местность, именуемая L'arbre. Офицер повел нас к ближайшему форпосту, откуда мы увидели посреди песков, на холмике, одиноко стоящее большое дерево. Оно бросилось нам в глаза еще раньше, чем мы вынули наши бинокли; до него было не более получаса пути. Только теперь генерал нам объяснил, что он сам хотел осмотреть это дерево. Мы все принялись прилежно изучать карту и скоро нашли на ней место, именуемое L'arbre. Ни одно из описаний этой местности, продолжал генерал, не удовлетворило его. И он закончил, обращаясь ко мне: "Будьте любезны в сопровождении эскадрона тотчас же отправиться туда, сделать маленький набросок карандашом и устно изложить мне, какой оттуда открывается вид на окрестности и вообще что оттуда видно и как. Если же холм этот сильно укреплен, то в схватку вы не вступайте.
-- Слушаю, ваше превосходительство.
Генерал и его штаб раскланялись. Я осведомился у караульного офицера, имеются ли в данную минуту в окрестностях разведчики и пластуны, еще раз повторил уланам лозунг и пустился в путь вместе с Кьеркеванден. Несколько севернее мы набрели на небольшую ложбину, в которой мы могли двигаться вперед, не будучи видимы теми, кто был у дерева. На это мы употребили лишние четверть часа, но зато у нас было то пре-имущество, что мы могли невидимыми подойти к самой цели.
У меня было то же чувство, какое всегда бывало, когда я выходил за пределы последней линии постов: всякий раз мне казалось тогда, что я нахожусь на другой планете, на которой так пустынно, что и животных нет даже. Я представлял себе, что тут нет ни птиц, ни насекомых. И действительно, пустынность этой безлюдной местности, лежащей между форпостами враждующих сторон, имела в себе нечто таинственное. И при охоте, и вообще при всяком более близком соприкосновении неопытного человека с природой, и в особенности при подобных военных разведках за линиями форпостов надо всегда иметь в виду одно: берегись! Все, и куст, и каждый камень, и маленькое повышение или понижение, чуждо нам, как будто мы на другой планете: кто, что может таиться там? Выстрел, даже издалека, может каждую минуту выбить нас из седла. Поэтому все приказания делаются шепотом: мы отдаем их мановением руки, движением сабли, кивком головы, вместо громких слов. В течение нескольких минут, иногда даже часов, приходится стоять неподвижно за какой-нибудь кучей земли, как подстерегающие пантеры. Я в жизни ничего не знаю, что напрягало бы так все душевные силы, как эти разведки.
Граф Кьеркеванден и я ехали впереди эскадрона, который минутами принужден был двигаться гуськом, по одному, так как ложбинка была очень узка. Я попросил молодого улана, чтобы он приказал, если нам удастся добраться до холма незамеченными, выстроиться и приступом поскакать к холму и дереву. Ведь нельзя знать...
И мы, действительно, подошли так близко незамеченными к дереву, что эскадрон выстроился, а граф скомандовал с быстротой молнии: "В атаку, пики к бою! Марш-маршем! Ур-ра". И впереди длинных, вытянутых пик, размахивая саблями, мчали мы с Кьеркеванденом прямо на дерево. Ни один человек не показывался, ни одна пуля не просвистела мимо наших ушей, только маленькая лисичка выскочила. Первое живое существо, которое мы увидели! Она юркнула куда-то, как дикая козочка, за которой некогда гнался пфальцграф Зигфрид из легенды о Геновеве, и вот вдруг перед нами появилась сама Геновева. Конечно, это была не она, и спугнутая лисица не жалась к ней, как дикая козочка, но все-таки молодая девушка, появившаяся перед нами, умоляюще протягивала к нам руки; к ней прижимался испуганный ребенок; она хотела защитить его от нас; за ними ковылял столетний старец, подпираясь палкой; он хихикал полубессмысленно навстречу нам, кивал нам головой и, казалось, непрестанно жевал что-то беззубым своим ртом.
Уланы подняли свои пики. Эти трое живых существ вышли из маленького домика, который мы только теперь заметили. Он казался землянкой, вырытой в холме. А на холме стоял исполинский L'arbre, ясень, ветвистый и пышный. Не только в его тени, но и под корнями жили эти трое людей. Мы скоро убедились, что врага здесь нет, и узнали, что Monsieur Реньер с внучкой и правнуком считают это место своей собственностью.
Несмотря на то, что мы могли видеть далеко вокруг нас, как с палубы корабля в открытом море, граф Кьеркеванден не пренебрег всеми предписанными нам предосторожностями. Сам я сейчас же принялся за набросок и, прежде всего, обратил внимание на то, что можно было увидеть с этого, самого по себе незначительного, места. С этой целью я сделал отметки в своей книжке, сравнил действительность с картой и убедился, что все совершенно совпадает: равнина, которую окаймляли целый ряд деревень, поместий, усадеб, отдельных зданий, занимала примерно квадратный километр. Эта пустыня была плоска, как лепешка; перед вросшим в землю домиком была лужайка, пестревшая всевозможными цветами и исполнявшая роль сада, настоящий оазис. Глухая крапива, желтый цикорий, красный мышиный горошек, валериан, мак, ромашка повсюду росли вперемежку. Хотя я не был ни ботаником, ни аптекарем, тем не менее, все эти цветы и травы ясно запечатлелись в моей памяти. Это было как сон, который я -- хоть видел его всего одну десятую секунды, но впитал в себя и ясно запомнил.
Когда я кончил свой набросок и сделал отметки, я случайно взглянул в вышину, на вершину величественного ясеня. Над ним в безоблачной лазури пролетала вереница воронов. Они верно чуяли... Несколько церковных глав, видневшихся отсюда, сверкали при заходящем солнце. Если бы на моем месте был исполинский паук, ткущий свою паутину, он мог бы зацепить свои нити на юге за трубы какой-то фабрики, на севере за крышу небольшого замка.
Спрятав свой набросок в карман, я оглянулся на наших улан. Красивая картинка представилась моим глазам: под кустом золотого дрока, который, несмотря на июль, был еще в полном цвету, этим единственным кустом у подножья исполинского дерева, верхом на лошади стоял граф. Он улыбался, наклоняясь к девушке, и держал ее руки, которые она доверчиво положила ему на седло. Она тоже улыбалась ему. Мирная картина, точно о войне не было и помину!
К сожалению, я принужден был прервать эту трогательную сцену:
-- Если вы ничего не имеете против, милый граф, мы отправимся домой!
Когда мы были уже в пути, мне пришлось вынести маленькую колкость со стороны молодого офицера, рассерженного моим вмешательством; он обратился ко мне с вопросом: не было ли бешеное наступление с пиками в руках несколько похоже на некий бой с мельницами в романе одного известного испанского писателя?..