Полковник Бюрдэн жил в единственном здании Вальверна, которое могло называться "виллой", название, на которое провансальцы так же щедры, как итальянцы на свои "палаццо". Раньше помещение полковника было просто фермой в оливковой роще, снабженной колодцем. Полковник искал для себя, как он говорил, уголок, где ему можно было бы согревать свой ревматизм. Ферма продавалась, и он купил ее, именно через нотариуса Рикье, восемь лет тому назад. Имение последовательно расширялось. В настоящее время тут был сад в шесть гектаров и небольшой лесок алепской сосны, длинная аллея уже высокой мимозы, гряды роз, фиалок, нарциссов и анемонов. Под оливками зеленел овес вместо дерна; агавы вили свои стебли по проволоке из железа, которой ограждалось одиночество этого убежища. Дом с надстройкой второго этажа утопал в розовых кустах и в вьющейся герани. Было действительно основание назвать эту виллу так, как полковник назвал ее, "Mon Répos". Старому кирасиру недоставало, по-видимому, фантазии при выборе названия своему убежищу. За то он обладал очевидно изящным вкусом и любовью к природе, что доказывалось всей обстановкой, всей совокупностью этого уединенного местечка. Он сам здесь работал с помощью одного только садовника, и когда аббат Гардан, полчаса после беседы с мадам Рикье, приблизился к этой вилле, то увидел хозяина ее везущим тачку с песком для поправки дорожки в саду, испорченной недавним ливнем. По тому, как мускулистые руки полковника двигали тяжелую тачку, видно было, какую силу сохранил в себе этот семидесятилетний старец.

 Бюрдэн был небольшого роста. Костлявое, нервное лицо его имело красноватый цвет, усы у него были совершенно белые, а судя по оттенку волос на голове были прежде вероятно рыжеватыми. Его губы и синие глаза, выражавшие глубокую печаль, вызывали удивление при виде этого крепкого ветерана в сюртуке с розеткой в петлице. И в самом деле пребывание в этой здоровой местности и простой образ жизни под этим ярким солнцем не давали ему того покоя, который он провозгласил, -- точнее призывал -- в названии, данном вилле. Достаточно было бросить один только взгляд на это лицо, чтоб прийти к мысли о больших огорчениях, преследующих владельца виллы даже в его уединении.

 Аббат Гардан знал об этих горестях: слишком раннее вдовство оставило навсегда глубокий след у этого солдата. Кроме того, из двух сыновей, оставленных ему покойницей, старший был похищен смертью в пятнадцатилетнем возрасте после сорока восьми часов страданий от прилипчивой легочной болезни, а другой сын... Ах, другой вступил в армию, также умер, но слишком поздно, после того уж, когда нанес тяжкие раны сердцу родного отца, женившись на недостойной женщине, на проезжей и случайно встреченной им актрисе. Он увез ее после дуэли с товарищем-офицером, любовницей которого она была, через шесть месяцев вышел в отставку и женился на ней. После этого-то брака сына полковник и прибыл в уголок Прованса, где ныне живет, точно желая спрятаться здесь от стыда, продолжавшего грызть его и тогда, когда сына уже не было в живых. Ведь существовала где-то бывшая содержанка мадам Бюрдэн с ребенком, в жилах которого текла кровь его, полковника, родного сына и ее, продажной женщины. Лишь мало-помалу удалось аббату Гардану вырвать у старика, если и не полное признание в этой семейной трагедии, то хоть намеки на нее, через которые можно было установить ее отдельные эпизоды, благодаря случайным рассказам об этом со стороны разных лиц. Священник оказался в состоянии получить верное представление о буре, которую эта банальная история подняла в душе этого солдата, тем более что Бюрдэн, очень религиозный человек, не пропускавший ни одной обедни, никогда не причащался. Аббат Гардан понимал это: полковник очевидно не хотел на исповеди признаваться, что питает ненависть к своему внуку. Мальчик рос. Ему шел девятый год. Никогда полковник его не видел. Он нимало не заботился насчет того, что выйдет из малыша при той театральной и, вероятно, распущенной жизни, какую вела его мать. Сколько раз аббат пытался коснуться этого деликатного предмета при беседе с отшельником в вилле, неудачно названной -- Mon repos! Нет. Покоя не было в сердце старика, шедшего сейчас навстречу священнику. Когда аббат показался у виллы, владелец ее бросил свою тачку, полную синеватого песку, и простер свою руку гостю с той особой учтивостью, которая характеризует военных старого типа, со словами:

 -- Чему я обязан честью вашего посещения?

 -- Делу благотворения, полковник, -- ответил аббат.

 -- Если оно в соответствии с моими скромными средствами, то будет немедленно исполнено, -- ответил Бюрдэн. -- Но только, чтоб деньги не предназначались, -- добавил он, -- для этой мадам Рикье, которая уже побывала у меня. Ей я не хочу помогать. Все деньги, которыми она располагает, переходят к ее мужу-подлецу. А, это для нее! Я это вижу по вашему смущению.

 -- Да, -- сказал священник, -- это для нее. Но я напрасно употребил слово благотворение. Дело идет только о займе под залог... и не для мадам Рикье, а для меня... Это очень сложно, -- продолжал аббат, -- но вы уясните себе все, когда я вам расскажу подробности этой истории. -- И почтенный аббат стал рассказывать, с увлечением и с мимикой южанина, одиссею старушки Рикье по улицам Тулона, про остановку у вокзала, про болтовню ее с теткой Тротоба, продавщицей газет на вокзале, и о внезапном обращении к ней незнакомой дамы с ярко светлыми волосами с предложением подарка. Вынув из кармана своей сутаны небольшую коробку из картона, вмещавшую переданный ему браслет, аббат Гардан сообщил также об искреннем благочестии мадам Рикье, принесшей ему драгоценный предмет за тем, чтоб украсить им одну из фигур в его яслях, и о решении ее принять место в Иере, чтоб жалованием своим уплатить деньги, которые дадут под залог драгоценностей.

 -- Это только заем под залог, -- повторил он, -- и заем, вполне обеспечивающий заимодавца.

 Он держал браслет между пальцами и играл под солнечными лучами его бриллиантами, точно желая обольстить своего собеседника их блеском.

 -- Жизнь проходит, -- громко читал он и, комментируя это языческое изречение, добавил: -- да! быстро проходит! И нужно поэтому, чтоб она проходила, делая добро, -- transit benefaciendo. Нет, вы не откажете мне, полковник.

 Бюрдэн прислушивался к рассказу священника, не прерывая его. Но по мере того, как рассказ продолжался, морщина между густыми бровями полковника росла и росла, а его губы сжались от неудовольствия. Когда же священник кончил свою речь, он неожиданно и резко произнес:

 -- Вы этот браслет, г. аббат, не возьмете. Вы не можете, не должны брать его. Продайте его первому встречному торговцу. Дайте из полученной за него суммы денег триста франков госпоже Рикье, так как ей эти деньги нужны, а остаток их пожертвуйте бедным. Но вы не сохраняйте его. Не примешивайте эту грязь к святому делу, к вашей скульптуре. Удалите поскорее эту мерзость с моих глаз, скорее, чтоб я не видел ее больше!

 -- Я прекрасно понимаю, -- возразил священник, изумленный внезапной резкостью замечаний своего собеседства, -- что происхождение этого предмета не связано с благочестием, но это все же даяние, а ведь сказано: "приобретайте себе друзей, приобретайте деньги нечестивых и творите ими добро".

 -- Я опять прошу вас, пощадите меня от зрелища этой вещи... Так спрячьте, спрячьте же ее, -- повторил Бюрдэн с такой, явной настойчивостью, что сам смутился и добавил: простите меня, г. кюре, зато, что я говорю с вами слишком резко, что и мне самому неприятно... Но вы поймете меня, если скажу вам, что та женщина, которая дала браслет мадам Рикье, была... -- Он минуту колебался, а затем почти шепотом продолжал: -- это та несчастная, которая сгубила моего сына. Да, я сейчас же узнал этот браслет. Она была с ним здесь два дня тому назад. Она ведь приходила ко мне... "Жизнь проходит" -- так названа грязная пьеса, в которой она играла в парижском театре два года тому назад. Как я узнал об этом? О, это стоило мне не мало страданий! Каждый раз, когда встречаю в какой-нибудь газете ее сценическое имя Марчела Виро, то не могу не читать о ней. Вы спросите меня, почему же она не называет себя Бюрдэн, имея право на это имя? -- это следствие одного из последних добрых шагов моего сына. Когда он написал мне, что женился, в виду родившегося у них дитяти, помимо моего желания, то обязался в то же время честным словом, что она никогда не будет выступать на сцене под нашим именем. Да, обязался честью!.. -- Он странно расхохотался, и схватил за руку своего собеседника: слушайте же г. аббат, на что решилась эта потаскуха. Гастролируя на французской Ривьере, в Тулоне, она третьего дня приходила сюда и встретила меня в этой самой аллее, вот под этим деревом. Я вырублю его, не хочу видеть больше это дерево. Она загрязнила мой сад. Никогда до сей поры я не видел ее. Угадайте, что она хотела от меня? Чтобы я взял к себе ее сына -- понимаете, ее сына -- и воспитал его. Она говорила мне о своей профессии актрисы и ссылалась на то, что принуждена зарабатывать этим на жизнь... На этот раз она передо мною играла роль матери, озабоченной воспитанием своего сына, нуждающегося в покровительстве и в том, чтоб его вырвали из актерской среды. О, как это ужасно! своим присутствием здесь она бросила грязь на мои эполеты, на мой крест, на всего меня. Все это было, уверяю вас, столько же отвратительно, сколько комично в то же время!.. Не вытерпев, я прогнал ее...

 -- А если она была искренней? -- спросил священник.

 -- Эта комедиантка искренней?

 -- Это мать, -- заметил аббат Гардан. -- А если она действительно хотела доверить свое дитя тому человеку, которого это дитя имеет право назвать своим дедушкой?

 -- Ах, замолчите, г. аббат, -- сказал Бюрдэн с такою же резкостью, с какою он начал беседу о браслете. -- Она считает меня богачом. Она не знает, что я поместил три четверти моего состояния в общество пожизненного страхования. Не надо мне этого ребенка, не надо мне его, а что касается ее самой...

 -- Теперь настала моя очередь, полковник, сказать вам, "замолчите", указав на коробочку, в которой хранился браслет. Она ведь заслуживает, чтоб над нею сжалились, раз она пожалела другую женщину.