Поля Бурже

 Яркое солнце обливало своими лучами два окна сарая, превращенного в мастерскую художника. Сквозь стекла окон виднелась роща мимозы в цвету, а подальше -- горный утес, поросший темными елями, казавшимися синими от падавших на них солнечных лучей. Над всей местностью простиралась лазурь провансальского декабрьского неба, как бы напоминавшего о весне, несмотря на продолжающуюся зиму. Чудное утро гармонировало с личностью художника, занятого в студии выдалбливаньем из дерева женской фигуры почти в натуральный человеческий рост. Горячая любовь к своему делу вызывала оживление в его глазах н улыбку на губах и, сглаживая морщины с усталого пожилого лица, делала его как бы молодым, несмотря на седину в висках. Да, это был настоящий художник, первобытный, правда, и малоумелый, но зато очень ревностный и усердный, работавший в это утро над высечением желанной им деревянной статуи. Этот шестидесятилетний художник был в одежде священника, а изготовляемая им статуя должна была составить часть группы, изображающей Положение в гробницу. Виднелись уже в разных местах и другие части этой группы: Спаситель, Богоматерь, св. Магдалина, апостол Иоанн, Иосиф Аримейский и его слуга. Скульптору нужна была работа многих лет, чтоб изваять эти фигуры, которым он придал истинно-трогательные черты и которые точно дышали его глубокой верой. Скажем тут же, что эта студия, привлекавшая к себе как просто любопытных, так и паломников, принадлежала жившему издавна здесь аббату Гардану. Он был священником в крошечной деревне Вальверн на берегу речки Гапо, там, где находятся развалины средневекового монастыря Vallis Sanctae Mariae Vernaе. От главных церковных зданий остались только следы, рассеянные там, в густых, темных лесах каштанов. Еще меньше осталось от отделений монастыря -- одно только название церковки, построенной в 1820 году, и сельца с семьюстами душ среди чарующей природы. С таким числом прихожан священник мог предаваться занятию скульптурой без всякого угрызения совести, так как у него было вдоволь времени на все духовные требы. Он беспрестанно добавлял одно изображение к другому в церкви своего сельца или работал над гробницей, которую он освятил через месяц после того происшествия, о котором я хочу здесь рассказать.

 Это освящение должно было иметь место уже на Пасхальной неделе, но легкая болезнь священника помешала этому. Он назначил тогда освящение на Рождество, и времени оставалось очень немного. Поэтому-то, когда кто-то неожиданно постучался в дверь мастерской и прервал его работу, он сделал жест неудовольствия.

 -- Войдите! -- крикнул он и произнес про себя: -- предначертано, по-видимому, чтоб я никогда не закончил гробницы, а между тем это -- деньги бедных моих прихожан. Нужно бы назначить небольшую плату за вход сюда. (Аббат Гардан полагал, что когда группа будет у него совсем готова, плата за осмотр ее даст порядочную сумму денег к концу года).

 -- А, это вы, мадам Рикье! Здравствуйте, здравствуйте. Чем я могу служить вам?

 Дурное расположение духа занятого работою человека боролось на его выразительном лице с обязанностью быть любезным. Покрывавший его сутану большой, белый фартух во время скульптурной работы до некоторой степени придавал священнику смешной вид. Но возбуждение художника-любителя с одной стороны и его душевная истинно-евангельская доброта с другой -- спасали его от насмешек, даже мысленных. В аббате Гардане было -- и есть еще, слава Богу! -- кое-что от фра Анжелико. С какой любовью и с каким самопожертвованием он культивировал свое дарование к скульптуре со специальной целью украшать свою церковь! Есть в нем и частица Божьего человека, врача нравственных недугов, готового помочь в каждом подходящем случае. Правда, горе на лице вошедшей дамы он заметил только тогда, когда, отложив в сторону инструменты, бывшие в его руках, стал развязывать узел фартука, и он повторил: "Что случилось с вами? что случилось?" совсем уж другим голосом и взволнованно посмотрел на лицо убитой горем старушки, которую знал, как почтенную женщину, перенесшую в жизни много тяжких бедствий.

 Мадам Рикье была женой нотариуса в Тулоне, растратившего деньги своих клиентов и бежавшего, страшась тюремного заточения. Она пожертвовала своим приданым и уплатила всем тем, деньги которых промотал ее муж, а сама переехала в Вальверн, место ее рождения, где и проживает в избушке на оставшиеся ей крохи от разгрома собственного крупного состояния. Проворовавшийся муж ее, находясь за границей, живет там с другой женщиной, но это не мешает ему часто обращаться к ней с требованиями денег. И каждый раз она доставала денег взаймы и посылала их ему, терпя потом лишения, чтоб как-нибудь вернуть суммы, взятые взаймы. Эта горькая участь была точно написана на изнуренном, печальном лице несчастной женщины. Хотя ей было только сорок пять лет, она казалась старше шестидесяти. Она слишком много плакала, слишком настрадалась. Временами она даже теряла способность мыслить.

 -- То, что случилось со мною, -- ответила она, -- это чудо, да, нечто чудесное, необычайное. Но я должна сказать вам прежде, что я выдала вексель на триста франков.

 -- И эти деньги опять для вашего мужа? -- спросил ее аббат Гардан, -- а я столько раз уже просил вас...

 -- О, я это хорошо знаю. Деньги нужны ему для упражнения в пороках, для этой скверной женщины... Я это знаю... Но я говорю себе: "а что если он все-таки голоден!?" -- и тогда я не в состоянии поступить иначе. Это сверх моих сил отказать ему, я выдаю вексель, чтоб скорей послать ему деньги, и срок уплаты по векселю наступает... Последнюю неделю я провела в агонии. Подумайте только, г. кюре, если я в субботу не уплачу этих трехсот франков, то опишут мои пожитки! Придется уйти из Вальверна, но куда, куда идти?..

 -- Триста франков, триста франков! -- повторял священник, -- это сумма... В субботу уже? А сегодня среда. Слишком короткое время... Но отчего вы раньше не зашли ко мне поведать о своем горе?

 -- Я не смела после обещания, которое я дала вам. А затем... (она указала на статуи) ведь вы же сказали мне, что у вас едва ли найдутся даже деньги, необходимые на украшение изображений одеждой. Вы отдаете все, что есть у вас... Нет, я не могла ничего просить у вас, а искала в других местах. Но ничего не нашла и обратилась к Богоматери.

 Она перекрестилась, посмотрев на украшенную лоскутом синей материи мадонну из группы "Положение в гробницу".

 -- Я приходила сюда помолиться перед нею, когда вас не было здесь. И вот после того свершилось чудо... Вчера, уставши напрасно бродить, я поехала в Тулон, чтоб повидаться там с моим кузеном Сенэ, которому раньше уже написала, и просить его о помощи, хотя он уже не раз отказы вал мне в ней. Но не застала его: он уехал в Марсель. Я вернулась на вокзал в Тулоне и в ожидании моего поезда подошла к тамошней продавщице газет и книжек. Милейшая Тротоба узнала меня и говорит: "да вы отдохните здесь, мадам Рикье". Я усаживаюсь. Обыкновенно я избегаю жаловаться кому-нибудь, но у меня было так тяжело на душе, а женщина так мило встретила меня, что я не удержалась и стала рассказывать ей о моих бедствиях. Она, как вам верно известно, из Монтрё, где и меня знают. Я продолжала ей рассказывать, хотя видела, что она обливается слезами и забывает даже продавать свои газеты. Она, несчастная, все слушает меня, а когда я произнесла: "скоро, мать Тротоба, меня выгонят из-за этих трехсот франков из избы, в которой живу, а куда я пойду тогда?" -- я услышала вдруг, что кто-то обращается ко мне -- "мадам, мадам, я оставила кошелек и чемодан дома, но возьмите вот это, а я поспешу к поезду, который уходит. Возьмите, возьмите себе это, вы продадите эту вещь и выручите за нее нужные вам триста франков. Вас не сгонят тогда с места, где живете. Я спешу на поезд. Прощайте, прощайте!" Одну только минуту я видела эту женщину. Но я наверно встречусь с нею и узнаю ее на том свете среди тысяч воскресших, которые будут там. Судя по ее внешности, она католичка, по-видимому, не из особенно преданных вере -- сознаюсь вам, это свидетельствовали ее подведенные, чересчур большие глаза с темными пятнышками в углах, слишком красные щеки и губы, да и весь ее туалет. Пахло от нее хорошими, очень хорошими духами... Но, по всем вероятиям, она принадлежит к Магдалинам, и посмотрите, что она оставила мне, убегая к поезду, который она едва-едва захватила...

 Мадам Рикье, продолжая свой рассказ, достала из кармана предмет, старательно завернутый в бумагу. Развязав пакетик, она подала удивленному священнику свою драгоценность, и чистое золото ярко заблестело под падавшими на него солнечными лучами: это был браслет, на ободке которого рубинами начертаны были слова: жизнь проходит. Имевшиеся на его фермуаре украшения в виде роз придавали ценность этой вещице, как нельзя более гармонировавшей по своей нелепой роскоши с общественным положением той особы, которая носила ее на своей руке. Только куртизанка могла украшать себя таким браслетом с этой надписью, советующею -- скорее использовать жизнь в наслаждениях и не терять ни минуты времени. Эти слова нечестивых в евангелии, которые скромный деревенский священник мог частенько читать на одной из страниц молитвенника, гласили: "украсим себя розами прежде, чем они завянуть". Да, браслет ясно напоминал это, но также и то, что легкомысленная женщина, носившая его, сохранила еще святую способность и плакать над своей участью. В то же время ее душе сродно было и милосердие, которое евангелием было засвидетельствовано в притче о милосердии самаритянском. Аббат Гардан был слишком отзывчивый и слишком религиозный человек, чтоб не подумать обо всем этом, и он с явной торжественностью в голосе заявил своей прихожанке следующее:

 -- Прекрасно, мадам Рикье, нужно благодарить Богоматерь, но не надо повторять прежние свои деяния. В другой раз вы остались бы без ее помощи. Два раза она не поможет вам. Я дам вам сейчас адрес ювелира в Тулоне, очень честного человека, которому я отдавал недавно в починку церковную чашу. Он купит у вас эту вещь по добросовестной оценке.

 -- Но я хотела бы раньше попытаться заложить ее, -- возразила старушка. -- Да, отдать эту вещицу под залог и через короткое время выкупить ее. Сейчас я расскажу вам, какими способами я устрою этот выкуп. Мне предлагают место компаньонки в Иере на зимний сезон; я буду получать у больной дамы-иностранки по двести франков в месяц. 1-го февраля мне уже можно будет выкупить эту вещь, если я ее заложу, и передать "е Той, которая была так милостива ко мне.

 Она указала на статую Богоматери.

 -- И не думайте об этом, мадам Рикье, -- сказал ей на это с живостью священник. -- Вещь, которую носила по вашему же мнению подозрительная женщина!.. Кроме того, кому же закладывать ее в Вальверне? Кому, у кого? Ни у кого тут денег нет.

 -- Есть, -- настаивала мадам Рикье, -- у полковника Бюрдэна. Мы с ним не раскланиваемся при встрече с тех пор, как он сурово отозвался при мне о моем бедном муже. Он был вправе на это раньше, когда нотариус исчез с его деньгами. Но после того, как деньги были ему полностью возвращены?.. К нему я ни за что не обращусь, никогда. Вы, если вам угодно, вы, г. кюре, можете обратиться к нему с предложением о залоге у него этой вещи -- ведь если она не пригодна для Богоматери, то вы найдете ей другое место, в устраиваемых вами яслях.

 -- Хорошо, -- сказал аббат после короткого молчания, -- я пойду к полковнику.

 Слова "другое место в устраиваемых яслях" внезапно вызвали в его душе образы всех тех лиц, над которыми он так долго работал в своей студии. Он отчетливо видел перед собою трех королей-магов, и особенно ясно -- негра с его широким исступленным лицом. "Язычнику", подумал он, "почему бы и не носить на руке или лодыжке хананейского украшения?"

 Он опять стал рассматривать браслет, рубины и надпись -- жизнь проходит. Искушение украсить этой драгоценностью своего Бальтазара было у него очень сильное, и он повторял: "да, пойду к полковнику".