Прошли три недели после этого разговора. Бюрдэн в первый раз с той самой поры, как он поселился в Вальверне, перестал показываться в церкви по воскресеньям. Болен он не был, однако. Аббат Гардан часто видел его во время своих прогулок работающим в вилле, как обыкновенно. Священник не раскаивался, конечно, что напомнил своему прихожанину об обязанности прощения и милости, диктуемых его духовным саном. Он упрекал себя только зато, что произносил слова на этот счет без надлежащего спокойствия и мог этим еще больше затронуть больную душу старика. Но это не мешало благочестивому зодчему усиленно работать, ввиду наступавших праздников над своей группой "Положение в гроб". Действительно он вовремя успел ее кончить, и накануне Рождества все верующие, а также любопытствующие из деревни Вальверн, из села "Солье у моста" и "Солье-город", из Фарлэда, Меуна и Рокбрюсана спешили смотреть и восхищаться новой группой деревенского священника, помещенной в маленькой часовне, как раз насупротив часовни с изображением Рождества Христова: трогательное сопоставление, доказывавшее поэтический инстинкт скульптора. В числе первых лиц, теснившихся в этот вечер в маленькой капелле, была счастливая мадам Рикье. Да, очень счастливая! На другой же день после того, как аббат Гардан посетил так неуспешно Бюрдэна, она получила от своего двоюродного брата Сенэ письмо со вложением двух сот франков, а владелица древесного питомника, дала ей под залог браслета сто франков, и мадам Рикье потом доставила обе эти суммы из Иера, чтобы выручить из залога браслет и передать его, как она желала, аббату Гардану.
Она все больше уверялась, что на ее глазах совершилось чудо. Впрочем, счастье ее было не полное: браслет не украшал собою изображения Богоматери, как она желала. Он блестел своими брильянтами и своей надписью на изящной руке Магдалины. Главнейшие черты ансамбля всей группы были внушены священнику деревни Вальверн знаменитым изображением "Положения в гроб", имеющимся в Шарме: распростертый Христос, Иосиф Аримейский, стоящий у головы Христа, и слуга у его ног, а в руках обоих концы савана, которым они собираются закрыть усопшего, в стороне Богоматерь в обмороке поддерживается святым Иоанном, а Магдалина преподносит вазу с драгоценными благовониями.
-- Ах, господин аббат, -- сказала мадам Рикье, обращаясь к священнику, стоявшему у своей группы с встревоженным лицом самоучки-художника, беспокоящегося об участи своего произведения, -- браслет шел бы лучше этому изображению, как королеве (она указала на Пречистую Деву), и ведь это она совершила чудо со мною.
-- И даже если в этом заключается единственный для вас способ расплатиться с дамой в Тулоне, подарившей вам браслет?
-- Что вы хотите сказать? -- спросила старушка.
-- То, что, принося мне браслет, вы предоставили мне воспользоваться им по моему желанию и не знали, что вы таким образом в стократ вознаградите женщину, подарившую вам его. Прежде я не надеялся, что это так будет, но теперь я уверен в том. Но старайтесь понять меня и не раскаивайтесь. Уверяю вас, что вы будете неправы...
Мадам Рикье удивленно смотрела на аббата, когда он произносил эти слова, ей действительно непонятные. Она заметила, что он в это время пристально глядел в другую сторону. Следя за его глазами, она увидела полковника Бюрдэна, стоявшего коленопреклоненным в другом конце часовни. На лице его выступало живейшее волнение, когда он рассматривал изображения работы недавнего своего собеседника, при чем одно из этих изображений заставляло особенно усиленно биться его старое благородное сердце.
То была фигура бессмертного символа раскаяния -- Магдалины, имевшей на своей руке тот самый браслет, который он видел в первый раз на руке матери его внука, умолявшей его взять к себе ее сына и сделать из него хорошего человека, она готова была тогда считать себя умершей и никогда ничем не вмешиваться в участь отданного ею сына. Полковник вспомнил то, что рассказал ему священник о простодушном и горячем ее порыве к добру по отношению к незнакомой несчастной женщине, и это дало другое направление всем его мыслям. Нет сомнения, что приходившая к нему невестка, так безжалостно им прогнанная, совсем не потерянная женщина, раз она способна на благородный порыв, символизованный Евангелием в виде благоухающей чаши Магдалины. Старый солдат был глубоко растроган этим сопоставлением. В его душе опять возобновилась с большой силой борьба, которую он вел с самим собою с того времени, как побывал у него священник деревни Вальверн. Не раз за эти недели и месяцы он покушался зайти к этому священнику и сказать ему: "напишите моей невестке; вот ее адрес в Париже!" Она оставила ему свою визитную карточку против его желания, положив ее прежде, чем уйти, на одной из скамеек сада. Увидев эту бумажку, нервный Бюрдэн разорвал ее на мелкие клочки и бросил, но запомнил улицу и номер дома. Вдруг, точно по внушению, исходившему от этой статуи и от этого браслета, у него явилось непреодолимое желание обратиться наконец с просьбой к священнику о письме к его невестке. Полковник стал пробираться среди густой толпы, наполнившей часовню и увеличивавшейся с каждой минутой. Было уже около четырех с половиною часов вечера; сумерки южного яркого дня постепенно проникали в часовню, ложась золотистой тенью через высокие ее окна и открытую дверь. Полковник направился к аббату Гардану, сделавшему несколько шагов ему на встречу, и отвел его в пустынный угол часовни.
-- Вы были правы, а не я, -- сказал он священнику. -- Да, жизнь проходит, и нужно, чтобы она проходила, делая добро. Напишите моей невестке, что она может прислать мне своего сына и что я позабочусь о нем. Да, -- повторял он, -- пусть хоть сама привезет сына... и в добавок, она может от времени до времени, навещать его...
-----------------------------------------------------------------------------
Источник текста: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 3.