Роберт давно уже покинул гостиную, а тревога его матери все сильнее росла, чем ближе подходил час опасной беседы с его женой. Разговор этот был действительно опасен и это выражение вполне соответствовало ее взгляду на него.

 Она не все сказала своему сыну из страха разбередить его пораненное сердце. Друзья давно уже предупреждали ее о кокетстве жены Роберта. До чего она его довела, мать этого не знала. Но она знала, что ее поведение вызывает толки и сперва хотела даже поговорить об этом с Еленой. Но воздержалась, повинуясь какому-то неясному, бессознательному инстинкту. Несколько раз ей казалось, что в манере обращения ее невестки, весьма корректном и родственном, проскальзывала какая-то незаметная дерзость, ирония, скрытая под безукоризненными формами вежливости человека, который что-то знает и не хочет, чтобы его принимали за слепого дурака. Как будто ей известна была какая-то тайна... А что была это за тайна, Генриетта слишком хорошо знала Париж, чтобы в этом усомнится. В точности ее формулировать было нельзя. Это всегда так бывает. Мы знаем по ежедневному опыту, что все истории всем известны, что о всех говорят и повторяют всякие слухи, а себя как-то невольно исключаем из этих общих сплетен, и делаем это как-то особенно наивно.

 Мать Роберта себя утешала:

 -- Нет, невозможно, чтобы нашелся такой отвратительный человек, который решился бы меня очернить в глазах жены моего сына. Да и к чему? Я старая женщина, никому не мешающая, никого теперь не затрагивающая.

 Это так, но она не принимала в расчет бескорыстную жестокость света. А это самая худшая жестокость. Жестоким бывают иногда из мести, иногда из расчета, часто по легкомыслию, но еще чаще -- из желания показать, что все знаешь, у людей праздных это развивается даже в спорт особого рода.

 Смертоубийственное слово срывается раньше, чем злословящий сообразит, какой отравленный удар он наносит. И жертва, 90 раз на 100, сама этого не замечает. Таким заблуждением объясняется возможность спокойного существования таких легкомысленного поведения женщин, какой быта когда-то госпожа де-ла-Герш. Они себя утешают так:

 -- Все это было так давно, и никто этого не знал!

 Они и не подозревают, что их имена, соединенные с именем их возлюбленных, передаются от поколения к поколению, не забываясь как какая-нибудь легенда. Ни смерть, ни новые скандальные истории, ни политические перевороты в этом случае не помогают. Случись новая революция и все-таки, если бы какие-нибудь новые эмигранты из членов жокей клуба встретились друг с другом, они не преминули бы, перебирая свои воспоминания, припомнить:

 --А Генриетта де-ла-Герш? Что-то с ней сталось?.. Помните времена Казаля... или Видевиля... или вы знали ее во время ее связи с Лиораном?

 Как не гнала от себя эту мысль мать Роберта, она все-таки ее тревожила, и эта тревога достигла мучительных размеров, когда раздался звонок посетительницы. Она его услыхала, несмотря на закрытые двери. Через минуту появилась ее невестка, розовая от свежего воздуха, причем ее чудный цвет лица и золотистые волосы казались еще прелестнее от контраста с темными бобрами ее наряда. В ее веселых, смелых, голубых глазах, в улыбке, образовавшей очаровательные ямочки на щеках, чуялось нечто указывающее на особенную жизнерадостность.

 Она поцеловала мать своего мужа, и глядя на часики в своем браслете, проговорила:

 -- Я зашла, maman, только на минутку узнать о вашем здоровье, и потому что обещала это сделать третьего дня, а меня ждут...

 -- Очень жаль, -- отвечала госпожа де-ла-Герш.

 И видя, что Елена сегодня особенно приветлива, она постаралась совладать с собой и прибавила:

 -- Мне именно сегодня хотелось поговорить с тобой, подольше, и об очень серьезных вещах... Но если тебе некогда...

 -- О серьезных вещах? -- переспросила невестка.

 Она взглянула на свою свекровь и заметила на ее лице тревогу и печаль невольно ее тронувшие она подумала, что госпожа де-ла-Герш чувствует себя больной и обратилась к ней с не обычным в ее обращении добродушием:

 -- Ба! Не велика беда, если меня и подождут... это, только Матильда Мозе и Жан д'Альбиак с которыми и уговорились встретиться на выставке Фориеля... Приду на полчаса позже вот и все... Ну что такое, матушка? Вы кажетесь совсем взволнованной...

 -- Да я и на самом деле взволнована, моя дорогая Елена, -- сказала госпожа де-ла-Герш -- Но твое милое, ласковое обращение придает мне мужества. Ты меня любишь, дитя мое? И ты знаешь, что я тебя очень люблю, не правда ли?..

 -- Почему вы меня об этом спрашиваете, -- отвечала с ласковым упреком молодая женщина. -- Разве вы в этом усомнились?

 -- Мне нужно слышать от тебя, чтобы быть уверенной, что ты не увидишь в моих словах ничего, кроме проявления нежности и заботы о твоем счастье?.. Дело идет как раз об одной из двух особ, которых ты сейчас назвала по имени... -- продолжала мать.

 В то время как она решилась произнести эти слова, она держала руки Елены в своих руках. И она почувствовала, как эти мягкие, ласковые ручки, вдруг напряглись и освободились из ее рук. Пугливые губки, раскрывшиеся с доверчивой улыбкой -- сжались. Нежная лазурь ее глаз потемнела и приняла жестокий оттенок. госпожа де-ла-Герш махнула рукой с отчаянием, и не кончив фразы, добавила с разочарованием:

 -- Видишь, лучше нам с тобой не заводить объяснений. Вот ты уже и оскорбилась.

 -- Нисколько, -- отвечала Елена, -- напротив я настаиваю, чтобы вы продолжали. Я вам помогу. Вы хотели мне говорить о Жане д'Альбиаке?

 --Да, я намекала на него. Во-первых, я должна начать с того, что уверена в полной невинности ваших отношений. Но ты не можешь помешать, чтобы свет не злоязычничал на счет такой женщины как ты, красивой, богатой, такой заметной по всему!.. Словом, дитя мое, об этом начинают болтать, я это узнала и решилась тебя предупредить...

 -- Очень вам благодарна. -- сухо заметила Елена, надменно кивнув головкой. -- Болтают обо мне или нет, это мне совершенно все равно. Я не откажусь от посещений друга, чтобы обезоруживать зависть или глупость добрых язычков, постаравшихся вам донести эти сплетни...

 -- Кто тебе говорит об отказе от посещений? -- возразила кротким почти утоляющим тоном госпожа де-ла-Герш. -- Между фамильярностью, дающей повод к разговорам, и разрывом, который дал бы для этого еще больше пищи, разве нет места для отношений более скромных, более нормальных?

 -- То есть вы хотите сказать, что мои отношения к Жану, не скромны или ненормальны? -- прервала ее молодая женщина.

 Этих немногих реплик было достаточно, чтобы ее холодность перешла в возбуждение близкое к гневу. Перед этим слишком очевидным доказательством, какую страстность вносила ее невестка в этот разговор, дрожь охватила все существо бедной матери. Неужели между Жаном и ею было нечто иное, чем поддразнивание с ее стороны и простое ухаживание с его? И ей, как ее сыну захотелось узнать, убедиться...

 -- Я не составляю против тебя обвинительного акта. Я должна была тебя предупредить, во-первых, для тебя, а во-вторых... -- она на минуту смутилась. -- для Роберта. Да, для Роберта... он мне показался последнее время озабоченным. Я боюсь, чтобы он не рассердился на эту все увеличивающуюся интимность...

 -- Говорите уже все, -- настаивала Елена. -- Он был у вас сегодня утром... Я это знаю... Он вам говорил обо мне... понимаю! Он поручил вам меня расспросить.... Ага! Я это узнаю, когда его увижу! Пусть он сам меня допрашивает, сам! Он имеет на это право...

 --А если бы это было и так, -- отвечала госпожа де-ла-Герш. -- Если бы даже он пришел поделиться с матерью тревогами сердца, разве это могло бы дать повод на него сердиться? Он ведь тебя любит, дитя мое, и действительно несчастлив... Правда ведь и то, что я имею немного права тебе дать продолжала она, -- что я должна бы была мне говорили о тебе и о д'Альбиаке... но о была уверена, что это клевета... но... -- настойчиво проговорила она, охваченная неутомимой жаждой узнать, что наконец таится за этими немыми очами молодой женщины, странно уставившимися на нее, -- если бы я когда-нибудь уверилась что это не клевета, то...

 -- То? -- повторила вопросительно Елена.

 -- То... -- начала мать, но не договорила, испугавшись ужасной улыбки, появившейся на устах ее прелестной невестки.

 -- То, -- проговорила она резким тоном, -- то вы на меня донесли бы моему мужу?.. Отлично! Но только, если вы встанете между мною и им, я вас предупреждаю в свою очередь, что это будет борьба: око за око, зуб за зуб!

 --Что ты хочешь сказать?

 --Что не вам одной, передают сплетни. Вам их передавали на мой счет, и вы... до сих пор... сделали мне честь им не верить... Ну и я, также как вы, до сих пор не верила тому, что мне передавали, вероятно, те же самые друзья, на ваш счет... Но... -- и с беспощадной иронией, иронией с какой одна женщина объявляет решительный бой другой, с твердым намерением довести дело до конца, она подчеркивая повторила слова госпожи де-ла-Герш:

 --Если бы я когда-нибудь убедилась, что это не клевета... -- после некоторой паузы прибавила:

 -- То я могла бы иметь с моим свекром довольно интересный разговор.

 -- С моим мужем? -- воскликнула свекровь. -- И ты имела бы низость повторить те подлости, которых я не знаю и не хочу знать, моему мужу?

 -- Может вы бы желали, чтобы я их повторила моему? -- спросила молодая женщина. -- Господи, да ведь это прекрасная идея.

 И чтобы пояснить самым жестоким образом в чем заключалась эта ужасная угроза, она взяла с маленького столика фотографию Казаля в молодые годы и проговорила:

 -- Ба! Да это Казаль!.. Как он был красив!.. Но портрет г. де Видевилля. который я видела здесь на днях, мне больше нравится. Где же это он?

 -- Елена! -- воскликнула госпожа де-ла-Герш, выпрямившись на своем кресле.

 И она повторила со всем негодованием оскорбленного сердца:

 --Елена!

 -- Да что же я вам сказала, -- возразила молодая женщина, разыгрывая удивление -- что вы могли так взволноваться?

 Затем она быстро встала и взглянув прямо своими ясными глазами в глаза своей жертвы, невольно опустившимися вниз, проговорила:

 -- Мы померились оружием. Я вам хотела доказать, что мое стоит вашего, если, к несчастью, вы вздумаете вмешаться в мои дела. Это случилось в первый раз, но пусть это будет и в последний или я скажу вашему сыну... Я требую от вас только не вмешиваться. Но этого я требую, и добьюсь. Видеть же буду того, кого захочу. Вы жили с вашим мужем как хотели. Также и я хочу жить со своим, и вы воздержитесь от всяких упреков... и Роберту вы ничего не скажите. Хоть вы на это и претендовали, но права на это вы не имеете!..