Рассказ Поля Бурже

Перевод Е. Д. Ильиной

 Веселый свет зимнего, холодного и чистого неба свободно проникал в большое окно-дверь маленькой гостиной госпожи де-ла-Герш, где она беседовала со своим сыном. Разговор должно быть был тяжел для обоих, так как крупные слезы катились по временам по лицу молодого человека, нервными шагами измерявшего комнату, а на лице матери выражалась почти трагическая тоска. В свои 57 лет госпожа де-ла-Герш, правильностью тонких черт и стройностью стана, напоминала еще красавицу Генриетту, которая еще так недавно внушала и разделяла столько пылких увлечений, которая себя так скомпрометировала и с элегантным Сан-Жиобом, и с красавцем Казалем, и с высоким Видевиллем, и с маленьким Лиораном, и... с "многими другими"! как говорила молва. У нее оставались ее нежные карие глаза, и при улыбке виднелись белые зубки, но со времени смерти ее старшего сына, умершего почти внезапно от гриппа три года тому назад, в этих глазах пропало всякое радостное выражение, и улыбка никогда не появлялась на устах. Горе мгновенно превратило хорошенькую женщину средних лет в старую даму, вечно одетую в черное, с седыми волосами, грустным выражением глаз и рта, с побледневшим лицом и все более и более углубляющимися морщинами. Она перестала почти совсем выходить из дома.

 Но как было согласовать эту страстную привязанность к детям, с легкомысленным поведением, продолжавшимся так долго? -- Ведь история с Лиораном была не так давно. -- Но в жизни даже самых потерянных женщин такие неразрешимые загадки не редкость. Однако, как бы они не были необъяснимы, факты остаются фактами, и самые отъявленные сплетники "Клуба", должны бы были признать искренность Генриетты, если бы могли видеть ее, выслушивающей слова сына, среди немного уже устаревшей обстановки этой комнаты, где раздавались когда-то совсем иные речи! Начался разговор с самого скромного, буржуазного признания в начинающемся разыгрываться чувства ревности. Но чтобы понять какое впечатление производили на мать признания сына, надо пояснить, что госпожа де-ла-Герш, после смерти сына ударилась в набожность, если не сказать больше, в ханжество, такое же необузданное, каким было ее прежнее легкомыслие. Удар поразил ее смертельным ужасом она, увидела в нем угрозу таинственного возмездия, вечно весящую над ее головой. Совесть проснулась в форме вечного страха.

 Она трепетала при мысли, что смерть ее первенца может оказаться недостаточной для искупления. Неужели удар поразит ее в ее втором сыне, которому, казалось, все улыбалось. Ему было 30 лет, он был красив и прекрасно женился. Благодаря дипломатии матери он был женат на двоюродной сестре Казаля, на Елене Турнад, наследнице богатейшего промышленника. Госпожа де-ла-Герш радовалась тогда, что осталась другом своего прежнего возлюбленного, устроившего семейное счастье ее сыну. Но теперь, с ее новыми взглядами на жизнь, это ее страшно пугало: как же ей было не прийти в ужас, когда ее Роберт признавался ей, что в его семье началась медленная трагедия, о которой она уже несколько недель подозревала, всячески отгоняя эту мысль.

 Сын пришел к ней сегодня с выражением такой тоски, что мать сразу увидала ее следы. Он первый задал ей тревожный вопрос: дома ли его отец? Когда она ему сказала, что он на охоте и никто им не помешает, он видимо обрадовался. Мать его на этот счет поддразнила. Но он начал ее умолять оставить шутки и внезапно разразился рыданиями. Затем, с твердым выражением на своей благородной физиономии, торжественно и серьезно, во имя своего умершего брата, начал ее умолять предпринять один важный для него шаг. Она обещала, задрожав от волнения. За этим последовал рассказ о вчерашнем ужине, который они вчера давали для празднования 6-го января. Несколько молодых супружеств и присоединившихся к ним холостяков решили собраться для выбора по обычаю, короля и королевы на этот вечер, у них. Судьба присудила традиционный боб Елене, а она выбрала в короли одного из близких приятелей лома Жана д'Альбиака, бывшего другом детства Роберта.

 Уже при произнесении этого имени голос молодого человека невольно изменился, а затем последовало и признание, прерываемое слезами, гневными возгласами, криками. Роберт ревновал жену к приятелю, ревновал смертельно и пришел все это рассказать матери. Для чего? Госпоже де-ла-Герш заранее трепетала, а между тем горе сына разрывало ее сердце когда она прислушивалась к его жалобам:

 -- Ах! матушка! Я так долго колебался прежде, чем прибегнуть к вам!.. Поймите... Я не обвиняю Елену, я только страдаю от ревности, хотя не знаю за собой права почему-либо заподозрить ее поведение. Я уверен, что она никогда не забывала своего долга и ко мне, и к нашему ребенку, к вам наконец, к вам прожившей жизнь так безупречно...

 Он не заметил, как госпожа де-ла-Герш при этом закрыла глаза. Это доказательство веры ее сына в свою мать наносило ей страшную боль.

 -- Да, -- настаивал Роберт, -- Я так- е уверен в Елене, как и в вас. Она, конечно, невинна... Но увы! Этого мало, надо чтобы и так подозрение не падало на женщину...

 -- Елену никто и не подозревает, -- прервала его с живостью мать. -- Я бы это знала... до меня бы слухи дошли сейчас же...

 -- Клевета не распространяется так быстро, -- возразил Роберт, -- подумайте: Елене всего 25 лет, о такой молоденькой женщине воздерживаются говорить до тех пор, пока она не даст для этого много предлогов... Но все-таки... если бы не начали замечать, что она увлекается Жаном, разве стали бы их повсюду приглашать вместе? Третьего дня у Карсие, кого посадили за обедом с ней рядом?.. Жана! Дня три тому назад Эторели пригласили нас в театр в свою ложу, кого пригласили вместе с нами? Жана!.. дней пять тому назад... Да что, этак пришлось бы перечислять все наши выезды за осень и зиму! Можно считать это признаком. Эти постоянные встречи, которые для них устраивают наши друзья? Представим себе, что это простые случайности и что свет не занимается ни Еленой, ни Жаном.

 Но дело не только в свете, главное: это мое сердце! Вы не можете себе представить. как страдает человек, чувствуя, что вокруг его жены распространяется неуловимое влияние... чужое влияние. не его! Вкусы, идеи, выбор чтения, симпатии, антипатии, все это у Елены мало-помалу изменяется и в этой перемене я чувствую д'Альбиака! недаром мы жали с ним вместе так долго. Я хорошо его изучил! Конечно, это все мелочи, пустяки, как и вчерашнее кокетство моей жены. Но жизнь сердца и составляется вся из этих мелочей!.. Она приходила в ужас от женщин, которые курят. Теперь она курит, курит русские папиросы... Елена! Она перестала ездить верхом, теперь она начала снова охотиться и с кем? -- с Жаном. Вы скажете, что и я в том же кружке охотников что и он, но за пять лет для меня она поехала только три раза, а эту зиму ездила больше десяти раз! Политикой она вовсе не интересовалась, но вы знаете, как страстно относится к своим политическим убеждениям Жан... Эти убеждения разделяет теперь и она. Даже в ее туалетах последовало изменение. Жан любит пышные наряды, преувеличение моды и Елена, имевшая такие скромные изящные вкусы, одевается теперь модно и крикливо... одевается по его вкусу! И что самое ужасное, что она этого даже не замечает... Она подчиняется этому влиянию, даже не отдавая себе в этом отчета. Я настаиваю на том, что не обвиняю ее ни в чем, ни в чем не подозреваю. Если она и влюблена в Жана, то совершенно бессознательно... Но я... я несчастен!

 -- Почему ты не переговорил с ней совершенно просто? -- спросила госпожа де-ла-Герш. -- В том, что ты мне рассказал нет ничего, ничего решительно кроме ребячества. Вчерашняя сцена за ужином, например, в чем она заключалась? Решительно ни в чем. Твой отец был у вас и ничего мне не сказал! Это доказывает, что ты что-то вообразил необыкновенное!

 -- Мой отец без ума от Елены. Все чтобы она ни сделала -- все превосходно. Это во-первых... Не то бы было если бы на его месте были вы... Ах! мама, если бы вы видели их глаза!..

 -- Я увидала бы, как вижу и теперь, что ты безумствуешь! -- возразила мать. -- Да, надо быть совершенным безумцем, чтобы, питать такие химеры и не обратиться к той, кто одним словом рассеял бы их! Объяснились бы разом, и ты бы даром не отравлял своей души... Ты говоришь, что ждешь от меня шага... Надеюсь, что ты не хочешь меня просить переговорить с женой вместо тебя? Это было бы так неосторожно... так опасно... Говоря эти слова, она не могла скрыть тревоги.

 -- Неосторожно?.. Опасно? Почему же? -- спрашивал сын. -- Это правда, вы меня угадали... я пришел вас умолять сделать этот шаг. Это единственный способ возвратить мой покой. Не думайте! я хорошо взвесил и за и против... Неосторожно?.. Опасно?.. -- повторил он -- Неосторожно было бы мне в моем состоянии начать объяснение с Еленой. Опасность заключается именно в том, что я мог бы ее оскорбить, и оскорбить навеки каким-нибудь вырвавшимся у меня словом... Полгода тому назад, когда я только что заподозрил Жана, я еще мог ей открыться. Но теперь... нет я слишком много выстрадал, и не справлюсь со своими нервами... Да и говорить от моего имени нельзя. Нечего считаться с моими чувствами. Надо только узнать. И больше ничего. Выслушайте меня хорошенько... -- И он взял своей горячей рукой не менее лихорадочную руку матери. -- Из двух вещей одна. Или я безумствую, как вы думаете и между Еленой и Жаном нет ничего, кроме товарищеской фамильярности и тогда я сумею при малейшем доказательстве этого факта с собой управиться... Или... она им интересуется... любит его и тогда я должен это знать... я хочу знать... Получивши в этом уверенность, я начну действовать. Я обращусь ко всему в ней лучшему, к ее чести, к ее любви к нашей девочке. Я ее увезу. Мы поедем путешествовать. Она сама первая, как только взглянет трезво в какую пропасть она катится, она сама вырвется из опасности!.. Но надо чтобы кто-нибудь указал ей на эту пропасть... и кроме вас этого сделать некому. Не говорите мне: нет... не говори... мамочка... не отказывай....

 Он бросился на колени перед матерью, ласкал ее, говорил ей так, как в то время, когда был ребенком. .

 -- Это так легко... ты ей напишешь, чтобы она к тебе зашла... вы будете одни... Ты начнешь с того что поговоришь с ней о злобе света, об опасности для молодой женщины дать ей пищу малейшей неосторожностью в поведении... Она, конечно, удивится... начнет до прашивать... Ты назовешь тогда Жана д'Альбиака...

 -- А если она рассердится? -- спросила мать.

 -- На тебя то? -- прервал ее сын, -- это невозможно. Ты всегда была к ней так добра... Ты ей передашь пересуды, которые до тебя до шли. И ты ей не солжешь, ведь я тебе их передал! Говорить об их источнике не надо...

 --А если она все-таки рассердится? -- настаивала госпожа де-ла-Герш. -- Если она заупрямится? Очень часто женщина, которой дают совет быть благоразумной, начинает поступать еще неосторожнее... Если она пойдет еще дальше в том направлении, которое тебя так огорчает, -- просто так... из духа противоречия?

 -- Она слишком горда! -- возразил Роберт. -- Она никогда себе этого не позволит... а если бы даже и позволила, то я... Когда у меня будет уверенность, что это только напускное, я помирюсь с ее манерами. Если ты мне дашь эту уверенность, я совершенно успокоюсь. Ты такая чуткая. Ты сразу прочитаешь в ее сердце и скажешь мне правду. Ты меня слишком любишь, чтобы солгать мне. Да и не сумеешь солгать, если бы и захотела. О! обещай мне что ты исполнишь мою просьбу... переговоришь с ней?.. А иначе...

 -- Что иначе?

 -- Я потребую объяснения от Жана! -- проговорил жестким тоном Роберт.

 -- Ты этого не сделаешь! -- воскликнула госпожа де-ла-Герш. -- Ссора между вами... дуэль! А честь Елены, ты о ней не думаешь? Ну хорошо, -- прибавила она с тоской, -- если ты этого требуешь... я переговорю с твоей женой!

 -- А когда? -- настаивал сын.

 -- Да сегодня же. Она третьего дня обещала зайти сегодня около 2-х часов. Я не велю никого кроме ее принимать... Но все-таки -- прибавила она со страшной тоской, -- я стою на том, что тебе сказала: такой шаг со стороны свекрови к невестке, очень опасен.

 И заставляя себя улыбнуться она прибавила:

 -- Но ведь это для тебя... Роберт, для тебя... О! мне это должно удастся!..