Когда г-жа Лижье говорила о своих обязанностях к детям, она не все сказала человеку, просившему так нежно и в тоже время серьезно, чтобы она позволила ему заменить им отца.

 Она ему не открыла, что старший из детей, Шарль, уж в течение месяцев внушает ей тревожное чувство, близкое к горю. Ни разу ни мать, ни сын не обменялись ни одним словом по поводу Жоржа Фуко. Последний говорил "ты" этому большому мальчику, родившемуся на его глазах, как говорил "ты" его маленькому брату Рене и сестренке Елене. Но в то время как пятилетней мальчуган и десятилетняя девочка отвечали на привязанность друга их отца откровенной симпатией, шестнадцатилетний Шарль как будто носил в душе затаенное недоброжелательство к Фуко, который казалось этого не замечал. Напротив, последнее время он почти удвоил свои дружеские заботы относительно этого бледного, молчаливого юноши. Г-жа Лижье не могла этого не заметить. Она конечно была за это очень благодарна, но и видела в этом тревожный признак того, что ее инстинкт ее не обманывал. И вот в это радостное утро своей помолвки, уже решенной в ее душе, ее размышление вращалось около одной и той же мысли: как объявить Шарлю о своем браке с Фуко.

 Я должна была с ним поговорить, в течении этих шести недель, позондировать почву... И не могла. Перед ним, как перед его отцом, на которого он так похож, я чувствую себя связанной, парализованной... А между тем Жорж совершенно прав... Уже одно то, что она называла Фуко по имени в глубине своего сердца, доказывало что она его любит. Да она его любила, но тем половинчатым чувством, которое является болезненным и тяжелым. Оно настолько сильно, что борьба с ним мучительна, но не настолько живо, чтобы его могучее опьянение побеждало все. И вот она продолжала раздумывать:

 Да, Жорж прав. Я имею право переделать свою жизнь. Я ничего ни у кого не отнимаю. Я ничего не отнимаю и у детей, оставленных мне покойным, потому что Жорж их любит... Младшие это почувствуют своей младенческой, наивной душой, и Шарль также... Когда он поразмыслит. Теперь он в периоде юношеской непримиримости, которая воображает, что можно жить в прошлом. А это невозможно!.. Зачем я с ним не переговорила вчера?.. Но мы ходили на кладбище положить цветы на могилу его отца. Как он его любил! И как это вдруг, точно каким-то чудом он сделался совсем взрослым...

 Точно молния мелькнуло перед ней воспоминание о ложе, на котором покоился ее покойный муж. И ей стоило только открыть двери смежной комнаты, чтобы увидел его образ в действительности. Ей представился ее старший сын, державший за руку сирот: брата и сестру. На его юном челе не проходила складка появившаяся два года тому назад. Около губ лежало выражение твердой решимости, и эти губы были преждевременно серьезны, и никогда больше не раскрывались в беззаботной улыбке свойственной счастливому детскому возрасту. Конечно два года тому назад, у смертного ложа отца, он наложил на себя обет, заставлявший его так усиленно работать, не давая себе отдыха. Он сделался за это время первым учеником по всем предметам лицея Сен-Луи. Несомненно, он решил тогда же занять в семье место отца, покровителя и работника, сделаться главой осиротелого очага. Разве не было это трогательно, и могла ли мать их этим не умиляться? И как могла она не тревожиться как женщина; сбиравшаяся дать нового главу своей семье, припоминая мужественную решимость своего первородного? Понятно, что когда наступила последняя торжественная минута этого решения, она должна была бороться с охватившей ее тревогой...

 -- Но почему вступление в семью достойного человека может противодействовать такому решению Шарля, если он его и принял? -- думала она -- Ведь он так страстно стремиться чего-нибудь достичь в интересах брата и сестры? Он знает, что для этого надо быть "кем-нибудь". А давая им второго отца в Жорже я именно даю человека который уже есть "кто-то!" Нечего колебаться больше... Вот придет он из лицея, зайдет как всегда меня поцеловать... Я ему и скажу... Клянусь, что скажу!

 Время между тем шло и приближалось к десяти. Еще минут 50 и Шарль выходивший из лицея в 101/2 часов будет здесь. А через четыре часа придет в свою очередь Жорж Фуко.

 Г-жа Лижье торопливо начала одеваться. Она доканчивала свой туалет, надевая часы с цепочкой и браслеты, которых не носила два года, как стук в дверь заставил забиться ее сердце, уведомляя о приходе того, на кого она не могла посмотреть в эту минуту иначе как на своего судью. А между тем, виноватой она себя не признавала!

 Действительно это был Шарль, на секунду остановившийся в дверях как бы пораженный изумлением.

 -- Что с тобой? -- спросила она, встревоженная изумленным выражением его лица.

 -- Ничего, -- отвечал юноша. -- В первую минуту я изумился... Я так привык вас видеть в черном... Но, правда, наш траур кончился...

 Невольно мать посмотрелась в большое зеркало. В нем отразился ее силуэт в нежно серых, светлых тканях, так красиво гармонировавших с ее белокурыми волосами, а рядом резко выделялась фигура сына в строгой черной одежде лицеиста.

 Голос матери слегка дрожал, когда она изменила разговор, обратясь к сыну с вопросом:

 -- Ну что, доволен ты своими учителями сегодня? Как прошли уроки?

 А про себя она говорила:

 -- Подожду еще ему говорить, он слишком взволновался этой переменой...

 Будет время поговорим после завтрака!