Рассказ П. Бурже

Перевод Е. Ильиной

 Г-жа Лижье проснулась сегодня очень взволнованная, потому что этот день должен был отметить важное число в ее жизни вдовы и матери.

 Ровно два года тому назад в этот день, она в 33 года потеряла мужа, умершего молодым от молниеносного плеврита. Эта смерть прервала в самом расцвете блестящую карьеру многообещающего адвоката.

 Шесть недель тому назад, один из школьных товарищей покойного, Жорж Фуко, так же, как и он адвокат, его соперник по профессии, но соперник-приятель, осмелился сказать молодой женщине:

 -- Уже давно питаю я к вам чувство, истинное значение которого я понял только после смерти нашего бедного Пьера, когда вы стали свободны... Я думаю, что я уже достаточно доказал вам свое уважение, свое преклонение пред вами, этим молчанием, длившимся так долго. Я могу теперь вам сознаться, что чувство к вам составляло единственное содержание моей жизни. Вы, в ваши годы, имеете право, даже обязаны, создать себе новую жизнь. Нельзя назвать неверностью к прошлому, если смотришь на него как на прошлое, хотя и с нежным сожалением, причем это не может помешать пользоваться настоящим и заглядывать в будущее. Могу ли я надеяться, что если вы когда-нибудь решитесь начать новую жизнь, вы вспомните, что около вас есть преданный, верный друг, самая сладкая мечта которого -- посвятить себя вам всецело?.. О! я люблю вас!.. Я в первый раз позволяю себе громко в этом сознаться при вас!.. Вам остается только сказать одно слово, и это слово будет последним... но не произносите его, не обсудив заранее... Такая искренняя привязанность как моя, право, чего-нибудь стоит... Не отталкивайте ее сразу...

 -- Начать снова мою жизнь?.. -- отвечала дрожащим голосом, опустив глаза, г-жа Лижье.

 Предложение Фуко взволновало се до глубины души. Она не хотела ему отвечать прямо, она не могла ни сказать "нет", которого он так боялся, ни "да", о котором он молил.

 -- Начать снова жизнь? -- повторила она. И взглянув на него честным, прямым взглядом, хотя и довольно печальным, проговорила:

 -- Новую жизнь начать нельзя... Вы говорите о праве, об обязанности? Я знаю только одно право: право моих детей на меня; одни обязанности: обязанности мои перед ними!

 -- Да разве вы не знаете, что я люблю и их, ваших детей, ваших троих малюток? -- возразил Фуко. -- И кто же может лучше заменить им отца, как не товарищ его молодости, человек, знавший его лучше всех, лучше всех понимавший его идеи, его вкусы, знавший все, чтобы он мог пожелать для своей дочери и своих сыновей?.. Разве вы сами этого не чувствуете, Катерина?

 Несомненно, очевидное волнение молодой женщины открыло ему тайное согласие ее сердца, потому что он нашел в себе смелость назвать ее по имени, в словах которого, казалось, вылилась вся его почтительная любовь. Он схватил дрожащие ручки, которых у него не отняли, и более нежным, полным страсти голосом он молил:

 -- Позвольте мне им заменить этого отца... будьте моей женой!

 -- Оставьте меня! -- простонала молодая женщина, находя на этот раз силу освободиться из его объятий. И она прибавила с тоской:

 -- Молчите... не говорите больше ничего... вы мне сделали так больно! Я ничего не понимаю, не знаю... я не могу ясно разобраться в моем состоянии! Не сердитесь на меня! -- прибавила она, при виде отчаяния, отразившегося на лице Фуко. -- Я заставляю вас страдать! Но я не виновата в этом. Повторяю вам -- я сама себя не понимаю... Позднее мы вернемся к этому разговору... а теперь... теперь я не могу!

 -- Я буду ждать ответа, сколько вы хотите, -- отвечал Жорж.

 Затем тут же, нарушая свое обещание, он захватил маленькие пальчики молодой женщины, лихорадочная дрожь которых была уже сознанием, и проговорил с нежной настойчивостью влюбленного, угадывающего, что его смелость не вызывает гнева:

 -- Если вы сразу не ответили мне "нет", вы, значит, предвидите возможность ответить когда-нибудь "да". Вы значит колеблетесь... Эта нерешительность с одной стороны мне очень приятна. Она дает мне возможность надеяться... С другой стороны--она очень тяжела. Она внушает мне страх, а когда человек уже не так молод, такое состояние гибельно для сердца...

 И он показал на свои черные волосы, в которых сорокалетний возраст примешал уже несколько серебряных нитей.

 Г-жа Лижье прочла при этом в его черных глазах страстный упрек человека, начинающего усчитывать свою часть земного счастья и знающего, что потерянные радости никогда ничем не заменяются.

 -- Да, -- продолжал он. -- Я буду ждать вашего ответа столько, сколько хотите. Но это ожидание будет страшно тяжело. Милосердие должно вас побудить положить предел этому мучению. Я буду иметь силу все перенести, если я буду иметь перед собой какой-нибудь определенный срок, какое-нибудь число, к которому я буду ежедневно приближаться, утешая себя мыслью: "В этот день, я узнаю свою судьбу!" Катерина, назначьте этот день! Назначайте какой хотите долгий срок, и я даю вам слово, что я ничего не буду больше об этого говорить, хотя конечно буду постоянно об этом дне думать... Вы видите, как я покорен... взамен этого будьте добры... назначьте день!.. Когда я могу ждать этого ответа?

 -- Хорошо, -- прошептала г-жа Лижье взволнованным голосом. -- Это будет в день окончания моего траура... в последний день... Тогда я вам отвечу... но не раньше, и если вы меня любите, сдержите же свое слово, как и я сдержу свое... Не настаивайте больше...

 Фуко понял, что она была искренна: искренна в этом обещании, искренна в своих угрызениях за то, что позволяла себе мечты о будущем, когда зеркало отражало черный туалет, вызывавший память о прошлом. И он послушался этой мольбы, хотя не удержался от того, чтобы точно не определить дня, когда обещание должно было быть выполнено.

 -- Это будет значит 16-го апреля, через шесть недель, -- проговорил он Катерина кивнула головой и наступило молчание.

* * *

 15-го апреля, 24 месяца тому назад, смерть унесла Пьера Лижье. 17 апреля были похороны и его тело было вынесено из этой же самой комнаты. Влюбленный не мог воздержаться от этого расчета, жестокость которого его поразила, только что он вымолвил эти слова. Такое же чувство овладело вдовой. Увы! Продолжать жить -- разве это не является всегда известной изменой умершим? "Ведь я, однако, был твоим другом?.. Ты была моей женой?" И эту жалобу мог им бросить с упреком призрак мужа, вызванный воспоминанием об ужасном дне его агонии и смерти, как бы благородно и честно они себя ни вели во время его жизни. Но он умер, и они говорили о любви, возможность которой была, конечно, допустима. И вот этот отсутствующий будет еще дальше, еще глубже погружаться в пучину небытия... и забвения.

 Прошли шесть недель и это впечатление призрака, появившегося между прежним другом и прежней женой, не возвращался больше отравлять их ежедневные беседы глаз на глаз. Жорж имел настолько благоразумия, что ни разу больше не позволил себе не малейшего намека на их торжественный уговор и на свои дорогие надежды. Он имел даже деликатность уехать из Парижа при приближения 15-гоАпреля, так что г-жа Лижье могла отдать одна памяти мужа, не боялась обязанности, налагаемые этой годовщиной; они ее еще взволновали, но как далеко было это от волнение отчаяния первых минут после катастрофы! 16-го от Фуко пришло письмо, в котором он извещал о своем возвращении и о том, что придет завтра.

 Катерина прочитала и перечитала это послание, весьма сдержанное по тону, но между строками которого ее нежные голубые глаза угадывали почтительную и тоже время страстную мольбу. Невольным жестом, слегка удивившим ее самое, она прижала к своим губам эту бумажку, показавшуюся ей чем-то близким и живым. При этом она громко произнесла:

 -- Да. Я скажу: да. Это будет: да.

 Почему же сегодня 17-го она проснулась такой взволнованной и трепещущей?

 Что произошло между моментом, когда ее губы прикасались к письму Фуко, и той минутой, когда, опираясь на подушки изголовья, она пристально смотрела вперед очами, где больше не виднелось радостного огонька надежды?

 Когда вошедшая в спальню служанка открыла ставни, комнату залили веселые лучи солнца. Окна выходили в сад Австрийского посольства и через них доносилось радостное щебетание птиц. Возрождение природы так гармонировало с положением молодой женщины, что все ее существо должно бы было расцвести от радости.

 Даже приготовленное камеристкой светлое платье приглашало казалось к пробуждению счастливых мыслей. Почему же все больше и больше хмурилось ее чело по мере того как часовая стрелка двигалась вперед? Зачем продолжала она размышлять, вместо того, чтобы поскорее вставать, точно боялась начать этот день, так бтдто он должен был внести в ее жизнь что-то невидимое и страшное?